Маска Лафатера
Шрифт:
Я расхаживал по ВИП-залу.
Индус, мирно спавший сидя, с идеально прямой осанкой, или по крайней мере делавший вид, что спит. Бармен, благоговейно складывающий бумажные розетки из светло-зеленых салфеток. Стюардесса, прошедшая мимо с голубым чемоданом на колесиках, — выглядело это так, будто она вела за собой жирного, послушного пса. «Эйр Мальта» в последний раз объявила господину и госпоже Штурценеггерам о посадке на рейс до Валетты. Бизнесмен в черном пальто, возможно, банкир; с газетой на коленях, раскрыл страницу, посвященную экономике, в руках записная книжка и мобильник, по которому он упорно пытался кому-то дозвониться. Пожилая супружеская пара. Ничем не примечательный
Я устремил взгляд на последнего, вопрошающе подняв правую бровь; мужчина сделал вид, что ничего не заметил, и поспешно уткнулся в книгу. Но не в мою.
Я извлек из кармана трубку, порцию табака и, стоя за декоративным растением, принялся ждать, что дальше. Однако ничего не происходило. Только банкир немного погодя встал и прямиком двинулся в мою сторону.
— Ну и каковы успехи? — осведомился он, глядя в мои изумленные глаза. — Чем можете похвастаться?
— Господин Хафкемайер?
— Да, и у меня тут где-то лежит ваша книга. Весьма рад.
Он пожал мне руку. Мелковат — я представлял Хафкемайера гораздо крупнее.
— Мне тоже приятно. Очень.
Он потянул меня за рукав к стоявшему у стены столику, наполовину скрытому колонной.
— Ну что ж, рассказывайте. Как у вас дела? Чем занимаетесь? И в каком состоянии находится наш проект? — Он глянул на часы. — У нас с вами много времени. Мой самолет улетает только… а, впрочем, не важно.
Он сложил руки на коленях, словно прилежный первоклашка, и приготовился мне внимать.
Я не заставил себя уговаривать. В конце концов, я до последней минуты дорабатывал предварительный сценарий, а прошлой ночью еще раз переписал все заново. И вот я извлек свои записи на свет божий.
Предупредив Хафкемайера, что все это, разумеется, лишь черновой вариант, я в общих чертах обрисовал ему свой замысел: в центре фильма мне виделись двое протагонистов, а именно Лафатер и его писец Энслин. Таким образом, мы обозначаем и временные рамки происходящего. То есть сюжет охватывает не всю жизнь Лафатера, а лишь pars pro toto [5] — один этот полный драматизма эпизод, где фигурировал Энслин.
5
Часть от целого (лат.).
Хафкемайер склонил голову набок: так-так, полный драматизма — отлично. Превосходно.
Завязка, как я представлял ее себе, выглядела следующим образом: мы видим Энслина, пробирающегося по Цюриху с поднятым воротником. Ночь. Две-три узкие улочки, затем он стучится в окованную железом дверь, и его впускают. В задней комнате у него назначена встреча с неким незнакомцем — маклером из Амстердама.
— Из Амстердама? — переспросил Хафкемайер.
— Да, из Амстердама. Сейчас поймете почему.
Энслин открывает свой кошелек. Там деньги. Много денег…
Я заговорщицки подмигнул Хафкемайеру.
Маклер, у которого, кстати, повязка на глазу, поглядывая на эти деньги, выслушивает требования Энслина: тот хочет, чтобы ему морем, на корабле, доставили вождя ирокезов из Америки! Хм. Зачем?
Я выдержал короткую паузу и понизил голос. Оказывается, Энслин, с виду немного неуклюжий и рассеянный писец Лафатера, на самом деле, как мы впоследствии узнаем, фанатичный приверженец физиогномики! Своенравный и нелюдимый, он вдолбил себе в голову, что должен в корне усовершенствовать учение своего патрона и благодетеля.
Однажды вечером вождь ирокезов и впрямь прибывает в Цюрих. Инкогнито, разумеется: в деревянном ящике с несколькими мелкими дырочками для воздуха. Без ведома Лафатера, погруженного в изучение посланий
Хафкемайер зажмурился, у него отвисла челюсть.
Днем Энслин исправно несет свою службу «наверху», у Лафатера. Ночами же, в подвале, пытается вдолбить несчастному, закованному в цепи индейцу все европейские знания — чтение, арифметику и прочее. План Энслина заключается в следующем: усовершенствовать методику Лафатера, которая до сих пор базировалась лишь на созерцании безжизненных гравюр, и превратить физиогномику в современную, экспериментальную науку. От наблюдений к опытам! При помощи лафатеровского измерительного прибора Энслин ночь за ночью проводит замеры, проверяя, меняется ли соотношение частей лица вследствие массированного воздействия знаний и наблюдается ли в связи с этим постепенное превращение дикаря в мыслящее существо. Индеец, с присущей его племени гордостью, хранит по этому поводу молчание. Все замеры Энслина в каком-то смысле являются темной стороной физиогномики и предвестием мрачных событий грядущего… Наверху жизнь идет своим чередом: визиты, переписка, балы. Однако Лафатер смутно догадывается, что в подвале, в самых недрах его дома происходит неладное. Однажды, тайком последовав за своим писцом, он обнаруживает там прикованного индейца. Уперев руки в боки, он требует немедленных объяснений. Завязывается жаркий спор, Энслин объясняет хозяину цель своих более чем странных опытов. Воззрения обоих в корне непримиримы: Энслин хочет взорвать теорию изнутри, для Лафатера же она является божественной аксиомой. Индеец, не понимая ни слова, лишь гримасничает и робко потряхивает цепями. Лафатер категорически требует от Энслина, чтобы тот в течение суток привел помещение в надлежащий вид. Энслин, внутренне сломленный, обещает исполнить это. Возмущенный Лафатер удаляется. Однако искра надежды еще теплится в душе Энслина — дело в том, что последние замеры показали: ирокез и впрямь делает успехи. Он ослабляет оковы туземца и поднимается в кабинет Лафатера, дабы взять оттуда таблицу сравнительных величин. Тем временем вождь освобождается от уз, крадется в потемках вслед за Энслином и убивает его из снайперской винтовки швейцарского производства. Затем, никем не замеченный, он ускользает в Альпы.
Таков, в общих чертах, мой план будущего фильма. Я сложил написанные листки в увесистую стопку и водрузил их на стол. Руки свои я пристроил рядом.
Трудно было прочесть что-либо на лице Хафкемайера.
По мере того как я углублялся в свой рассказ, оно вытягивалось все сильнее. Это могло означать все, что угодно: как напряженный интерес, так и озабоченность: «Да это же ни в какие ворота не лезет!»
— Как насчет женщин? — осведомился Хафкемайер, немного помолчав.
— Великое множество, — ответил я, — но только там, наверху.
— Хм. А мотивы Энслина?
В ответ я предложил придать исполнителю роли Энслина слегка перекошенный вид, на манер звонаря собора Парижской Богоматери, если, конечно, Хафкемайер понимает, что имеется в виду.
Да, Хафкемайер понимал.
Собственное упорство закономерно привело Энслина, фанатично преданного идеям физиогномики, к глубочайшему внутреннему разладу. Отсюда и опыты над индейцем.
— Ирокез, таким образом, — доверительно пояснил я, — в некотором роде является плодом моей личной инициативы.