Маска Лафатера
Шрифт:
Мне это показалось смешным. Или по крайней мере уместным. Странноватый ответ, который, как мне представлялось, вполне мог сорваться с уст писателя. Не сказал бы, однако, что шутка удалась на славу.
Лишь Гефлер, моя верная тень, понимающе кивнул, словно отметил, что от меня — учитывая мое духовное состояние — ничего более путного ожидать и не стоило.
Дама из управления по культуре пожелала узнать, работаю ли я здесь, в Вюлишхайме, над очередным произведением.
Я пристально глянул на нее:
— Вынужден вас разочаровать — да, работаю!
Взгляд мой скользнул по Гефлеру, бровь которого едва заметно дрогнула.
— А можно ли
— Собственно говоря, нет, — тихо ответил я. — Но если это останется между нами, я отвечу: речь пойдет о Лафатере.
Учитель выразил понимание.
Кто-то полюбопытствовал («Надеюсь, такой вопрос не покажется вам излишне прямолинейным?..»), как я намерен распорядиться Вюлишхаймской Почетной стипендией.
— Не хотелось бы вас разочаровывать, но, говоря откровенно, я скорее всего ее потрачу.
Даму из управления культуры ответ привел в восторг, что она и продемонстрировала несколькими хлопками, прозвучавшими, кстати сказать, довольно фальшиво.
Примерно так оно все и продолжалось.
Я не был пьян, вовсе нет. Просто за весь вечер мне так и не удалось по-настоящему ничего съесть. Видимо, поэтому — несмотря на то, что внешне я все еще производил впечатление вполне собранного человека, — в голове уже заметно шумело, мысли путались.
Таким образом, отвечая на вопрос учителя немецкого о значении и роли, сыгранной Лафатером в «Буре и натиске», я сорвался ни много ни мало на прочтение импровизированного реферата, основная суть которого сводилась к следующему: «Большинство людей имеют обыкновение и даже пристрастие заниматься вещами, в которых они ровным счетом ничего не смыслят. Я называю такие порывы отбросами утопии».
Всем это показалось весьма занятным. Мне, кстати, тоже.
Затем со мною вздумалось побеседовать продавщице книг. Началось с очень милой болтовни о том о сем. Но вдруг:
— Всегда приятно послушать самого автора. Хотя профессиональный актер, разумеется, прочел бы все это лучше…
Не имея на то ни малейшей причины, я одарил ее приветливой улыбкой. Но она быстро растаяла.
— Вы никогда не думали о том, чтобы брать уроки; риторики?
Я растерянно уставился на женщину, которая еще несколько секунд назад казалась мне вполне симпатичной и с которой я, памятуя тот факт, что мое Вюлишхаймское изгнание должно продлиться около трех месяцев, уже втайне связывал самые шальные планы на будущее. Внезапно я взглянул на нее абсолютно трезво. «Боже, мадам, как ужасно смотрятся эти жуткие: очки на вашем лице!»
— В этом нет ничего постыдного, — осторожно заверила она. — Просто жаль, что многие авторы зачастую чуть ли сами не губят свой текст, когда плохо его читают. Подумайте об этом.
Я согласно кивнул. Да, конечно, об этом можно поразмыслить. Почему бы нет?
С какой же несказанной радостью взобрался я поздним вечером обратно в свою каменную обитель, подальше от остального человечества.
Полный разгром! Отступление по всей линии фронта! Глаза бы ни на что не смотрели — я увидел лишь кровать, в которую позволил себе свалиться. Она заскрипела. «Попробуйте, впору ли вам этот гроб?» — кажется, такой была моя последняя мысль перед тем, как я, накрывшись одеялом с головой, стал проваливаться в забытие бездонного, черного сна.
Глава шестая
Я лег на дно, окопался в своей крепости. Последовало несколько серых, ничем не примечательных дней, в течение которых — по крайней мере
Растущий внизу клен однажды решил сбросить красные листья и разметать их вокруг. Теперь он стоял с голыми ветвями и сучьями и уже, казалось, сожалел о том, что раньше времени скинул свой наряд.
Наверху, у верхней рамы окна, поспешно и без оглядки пролетела пара рваных облаков.
Однажды я наблюдал за господином Шикеданцем. Он прервал свои труды и долго, обстоятельно мочился на стену замка. Последние капли увидели свет вместе с легкой дрожью в коленях Шикеданца. Затем управляющий застегнул ширинку и, согнувшись в три погибели над своей тележкой, покачивая ею из стороны в сторону, удалился из поля моего зрения.
Чуть позже на дорожке, кольцом окружавшей замок, я созерцал одинокого бегуна, пытавшегося хоть как-то обуздать свой растущий живот.
Кстати, в тот же день Шикеданц побеспокоил меня, застав, что называется, с пером в руке! Раздался звонок в дверь, я вскочил из-за стола и побежал открывать.
— О, я ни в коем случае не хотел мешать вашей работе! — сказал Шикеданц. При этом его взор, исполненный понимания, устремился вниз. Невольно последовав этому взгляду, застывшему на уровне моего пояса, я обнаружил, что мои пальцы сжимают шариковую ручку.
— Ах, ну что вы, — отмахнулся я и поспешно сунул ее в карман. — Чем могу быть полезен?
Оказалось, завтра в первой половине дня несколько часов не будет воды в связи с профилактическим осмотром водонапорного устройства.
— Никаких проблем, — заявил я и вновь погрузился в работу. А в ней — этот факт за последние дни стал для меня очевидным — таилась масса подводных камней. Передо мной лежала копия «Отчета об Энслине». Теперь я корпел над его заключительными страницами, надеясь почерпнуть из них еще хоть что-нибудь для сценария.
Утром понедельника Светлой седмицы [7] его не было в церкви. При этом горничную он попросил заплести ему косицу на два дня.
За трапезой он вопреки обыкновению выказал большую симпатию к детям; даже обмолвился, что охотно пришел бы к ним на урок катехизиса, но, к сожалению, данное мною поручение помешало ему сделать это.
После урока катехизиса он написал несколько пасхальных песенок и отнес их кое-кому из друзей.
В его поведении не было ничего необычного, он без малейшей рассеянности и с большим усердием читал мне, пока я одевался. Затем я отпустил его.
Он сходил на вечернюю проповедь, после вернулся домой. Ни я, ни находившиеся при мне домашние не заметили в нем и следа какого-либо расстройства. Я отдал ему распоряжения — велел завести часы на 9 утра и перенести прием назначенных на вторник посетителей, ибо в тот вечер и утром следующего дня мне предстояло навестить в больнице захворавшего Шерера, а между этими двумя визитами я собирался отдохнуть у господина Ландшрайбера, что из Дрелля.
Он обещал исполнить все, что поручено, лицо его было спокойным и радостным, как никогда. В пять часов я распрощался с ним и покинул Виноградную беседку.
Уходя, я еще раз оглянулся на него приветливо и доброжелательно, таким кротким и благостным он мне казался.
7
Пасхальный понедельник.