Маска Черного Тюльпана
Шрифт:
— Потом!
Поскольку Майлзу понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться к новой упряжке, а Генриетта не склонна была пускаться в разговоры, вертясь на сиденье и бросая назад страдальческие взгляды, то он вернулся к этой теме только через несколько минут.
— Я, конечно, рад был избавиться от компании Болвана, — сказал Майлз, ловко маневрируя меж двух куриц, которым вздумалось перейти дорогу, — но откуда такое внезапное желание уехать? Смею ли я надеяться, что все дело в страстном желании остаться со мной
— Нет, ничего такого. — Генриетта затравленно оглянулась. Черный фаэтон, явно частный, хотя и сильно потертый, катил по дороге следом за ними, но был еще далеко, чтобы его пассажир мог что-то слышать. Однако для верности Генриетта наклонилась к Майлзу и для большей секретности понизила голос. — Там происходило кое-что подозрительное.
Майлз поморщился:
— Что-то связанное с добродушным танцующим медведем?
Может, не нужно было настолько понижать голос?
Генриетта начала снова:
— Когда я пошла наверх, то услышала там в гостиной лорда Вона.
Майлз таки подскочил.
— Что?
Поскольку на сей раз Генриетта говорила вполне внятно, она правильно поняла — восклицание Майлза выражало именно удивление.
— С ним разговаривала женщина с иностранным акцентом… хоть и легким, но все равно заметным.
Майлз ударил по краю коляски.
— Фьорила!
— Цветы? — удивилась Генриетта.
— Ядовитые. — Майлз стал натягивать поводья, чтобы развернуться. — Почему ты не сказала мне до отъезда?
— Тише! — воскликнула Генриетта и в тревоге оглянулась. Другой экипаж тоже остановился.
— Не думаю, что они могут нас услышать. — Майлз неохотно тронул поводья, давая лошадям знак продолжать движение вперед. — Вероятно, возвращаться уже поздно, — сказал он больше себе, чем Генриетте. — Вон и его сообщница уже могли скрыться. Проклятие! Если бы я знал…
— Именно поэтому я тебе и не сказала. Мне показалось нецелесообразным. — Генриетте хотелось обосновать свой порыв. — Мы не знаем, кто с ним…
— О, я прекрасно знаю кто, — пробормотал Майлз.
— …и вооружен ли он, — с нажимом продолжала Генриетта. — Если он Черный Тюльпан, разве не разумнее арестовать его в Лондоне, где в твоем распоряжении будут все силы военного министерства? Гостиница вполне могла быть наводнена его людьми! А может, он совсем и не Черный Тюльпан, — с запозданием добавила девушка. — Что-то тут не сходится.
На эту оговорку Майлз ответил лишь невразумительным мычанием, но нехотя согласился с обоснованностью первого замечания.
— Завтра же утром я пойду к Уикхему.
— Почему не сегодня вечером? — спросила Генриетта.
— Потому что сегодня вечером, — Майлз приподнял брови, — моя первая брачная ночь.
Генриетта вдруг заинтересовалась окружающим пейзажем.
Брачная ночь, подумала она, разглядывая Стритэм-Коммон
Генриетта сильно прикусила губу, предпринимая напряженное усилие обуздать своевольный разум, прежде чем он пустится в длинный и путаный анализ брачных обрядов от англосаксонских времен до настоящего времени и в выяснение этимологии слова «ночь».
Сути дела более отвечает происхождение слова «уклонение», думала она, сердито рассматривая пасущихся на лугу коров.
От стольких мыслей нужно было уклониться, что Генриетта даже не знала, с какой начать. Означает ли упоминание Майлзом брачной ночи, что он собирается осуществить их брак? Или он поднял эту тему в надежде, что Генриетта поднимет вопрос о смехотворности сохранения их брачного статуса? По лицу Майлза ничего нельзя было прочитать. Сказав об осуществлении их брака, особенно расстроенным он не выглядел — ни горечи, ни возмущения, ни злости, никаких других чувств, которые может испытывать жених поневоле, — но и особого энтузиазма тоже не выказал.
Генриетта мысленно застонала.
Майлз слегка притормозил, пропуская крестьянскую телегу. Экипаж позади них тоже приостановился. Генриетта нахмурилась и тревожно спросила:
— Майлз, мне мерещится или этот экипаж уже давно за нами едет?
Ничуть не обеспокоившись, он пожал плечами:
— Все может быть. Ничего удивительного, если и так. А теперь о Воне…
Генриетта обернулась и уставилась назад.
— И тебе совсем не кажется странным, что они притормаживают всякий раз, когда это делаешь ты?
— Что?
Майлз обернулся гак резко, отчего невольно дернул поводья и лошади остановились.
То же самое сделали и лошади фаэтона.
— Какого черта! — воскликнул Майлз, поворачиваясь вперед.
— Вот именно. — Генриетта втянула воздух сквозь стиснутые зубы. — Мне это не нравится.
— Мне тоже. — Майлз сунул Генриетте поводья. — Правь пока. Я хочу сам посмотреть.
Оторопевшая Генриетта схватила четыре пары поводьев, пытаясь разобраться, где чьи, а Майлз полез через спинку сиденья. Почувствовав неопытную руку, лошади опасно рванули. Майлз помедлил, балансируя на сиденье и глядя назад.
— Просто не давай им набирать скорость, Генриетта, — велел он, проворно прыгая на запятки экипажа, обычно оставляемые для грума. Коляска опасно качнулась.
— Действительно, так просто… — с сомнением пробормотала она, пытаясь выровнять ход. К ее беспокойству первый правый норовил отклониться в сторону. Генриетта уже давно ничем не правила, кроме фаэтона Майлза, да и то в парке. Она безуспешно потянула повод, когда коляска наклонилась вправо.
— Майлз! Мы сейчас перевернемся!
Он чертыхнулся.