Маска Черного Тюльпана
Шрифт:
Улыбка Генриетты померкла, и она с некоторым смущением посмотрела на дом, потом на Майлза. Дом был в буквальном смысле неотличим от многих других на Гровнор-сквер: широкое, в классическом стиле строение с цоколем из рустованного камня и широкими пилястрами, поддерживающими треугольный фронтон. По обе стороны от входа горели факелы, но все окна наверху были погружены во мрак; темный и явно необитаемый дом. Все шторы опущены, и входной дверью, судя по ее виду, давно не пользовались. Единственный признак жизни виднелся под лестницей, где в ушедших в землю окошках мерцал свет.
Дом не напоминал Аппингтон-Хаус и совершенно точно холостяцкое жилье Майлза
Однако грум знал Майлза, поздоровался с ним по имени.
Усталый разум Генриетты наотрез отказывался разгадывать очередную загадку. Она позволила, чтобы ей помогли спуститься из коляски на землю, недоуменно посмотрела на Майлза.
— Где мы?
— Лоринг-Хаус, — объявил Майлз, бросив груму монетку и предложив Генриетте руку.
— Лоринг-Хаус? — эхом отозвалась девушка.
— Дом предков, знаешь? Ну, не совсем предков. У нас был дом на Стрэнде, но мы потеряли его во время Гражданской войны.
— Но… — Генриетта поискала слова и испугалась, что поездка в коляске нанесла непоправимый ущерб ее умственным способностям, потому что никак не могла осмыслить ситуацию. Она остановилась перед парадным входом. — А к тебе мы не поедем?
— Я думал об этом, — Майлз сунул руки в карманы, — и решил, что везти тебя туда не могу.
У Генриетты упало сердце.
— Не можешь? — нейтральным тоном проговорила она, спрашивая себя, не лучше ли было попасть под пулю в Стритэм-Коммон и покончить со всем разом. Майлз нес бы ее изуродованное тело на своих мужественных руках. Генриетта отогнала горестный образ. Зная себя, она, вероятно, получила бы только ранение, впала бы в раздражение, мучилась от боли, и никакого романтизма.
Майлз расправил плечи, что, учитывая их ширину, представило собой впечатляющее зрелище, к которому Генриетта, даже в ее состоянии растерянности, не осталась полностью равнодушна.
— У меня не так уж плохо, как бывает у холостяков, и Дауни поддерживает все в лучшем виде, но… ты там будешь не на месте. Это не то, к чему ты привыкла.
— Но… — опять начала Генриетта и оборвала себя, подавив желание возразить, что где будет он, там будет и ее дом. Если он ищет предлог, причину избавиться от нее, гораздо благороднее согласиться и позволить ему увезти ее домой. Но почему тогда он не привез ее в Аппингтон-Хаус?
Напряжение немного отпустило Майлза, когда он невольно улыбнулся Генриетте.
— Давай ты сначала выслушаешь меня не возражая?
От ласкового тона у Генриетты сжалось сердце, и она молча кивнула, не доверяя своему голосу.
— Я не мог привезти тебя на Джермин-стрит. Болван был прав — получилось бы сомнительно. Походило бы на… — Майлз беспомощно взмахнул рукой.
— Побег? — ошеломленно подсказала Генриетта.
— Именно. Скрываться в наемных комнатах… Все не то! Ты заслуживаешь настоящего дома, а не дешевой съемной квартиры.
— Но почему сюда? — спросила девушка.
Неужели он планирует на одну ночь поместить ее в Лоринг-Хаус, прежде чем вернуть семье перед неизбежной катастрофой? Она подумала, что всегда может ненадолго уехать в Европу, пока не уляжется скандал… Монастырь вновь показался ей очень привлекательным местом.
— Ну… — Сунув руки в карманы, Майлз прислонился к перилам в своей любимой позе и казался до боли юным. — И в Аппингтон-Хаус я не мог отвезти тебя по той же причине, а чтобы снять подходящий особняк, понадобилось бы время. А моих родителей никогда нет, они не живут в этой старой громаде, так что… добро пожаловать домой.
— Домой?
Майлз
— Мебель, вероятно, немного вышла из моды, но сам дом не так уж плох. Потребуется уборка, но тут хотя бы много комнат и…
— Значит, ты не намерен аннулировать наш брак? — выпалила Генриетта.
— Что?! — воскликнул Майлз, уставившись на нее в явном смущении. — О чем ты?
— О, — произнесла Генриетта, желая уменьшиться в размерах и забиться в какую-нибудь щель. — Так, ни о чем.
— Генриетта. — Майлз приподнял лицо девушки, серьезно глядя на нее. Генриетта даже не хотела думать, на кого она сейчас похожа — лицо в пыли и грязи, на голове не прическа, а воронье гнездо. — Я хочу сделать тебе предложение.
— Да? — нерешительно отозвалась она, надеясь, что не совсем похожа на горгону Медузу после особенно сильного припадка ярости.
— Попросить о своего рода одолжении, — продолжал Майлз. — Не ради себя, но ради нас обоих.
Генриетта молча ждала, нервы ее были натянуты до предела. Ей даже не хотелось гадать. Когда она это делала, ничего хорошего не получалось: например аннулирование брака, поганки и капуста.
— Я знаю, что это было не самое… — Майлз поискал слова, — обычное ухаживание. Но если ты сможешь с этим примириться, мне бы хотелось забыть о том, каким образом мы поженились. В конце концов, у нас больше шансов, чем у большинства пар. Мы очень давно знаем друг друга. И нравимся друг другу. Большинство браков начинается с меньшего. — Майлз взял Генриетту за плечи, отодвинувшись, чтобы она видела его лицо. — Что скажешь?
То, что Генриетта хотела сказать, нелегко было облечь в слова. Какая-то часть ее купалась в небывалом облегчении. Целый день собираться с духом перед тем моментом, когда Майлз приведет все неопровержимые доводы за расторжение их брака, и услышать от него совсем противоположное — он застал Генриетту врасплох.
И все же… все же… присутствовала в этом какая-то боль. Все это было добрым и разумным, но какими же мелкими казались проявленные Майлзом доброта и разумность. Генриетта, конечно, не питала надежд на восторженные заявления, но необъяснимым образом от сдержанной симпатии Майлза ей стало больнее, чем от прямого развода. В голове промелькнула строчка из старого стихотворения: «Дай всласть любви мне иль презренья всласть! Зной тропиков или полнощный лед…» [65]
65
Т. Кэрью (1594 или 1595–1640) «Против умеренности в любви»; пер. М. Я. Бородицкой.
Раньше она этого не понимала, но теперь поняла; любовь или презрение в равной мере возбуждали страсть. Но когда предмет твоего обожания обращается с тобой с умеренной нежностью! Это лишало любых романтических иллюзий вернее открытого пренебрежения.
Без слов глядя в серьезные карие глаза Майлза, Генриетта чувствовала себя очень маленькой и очень уязвимой. Но ведь он не виноват, что она не вдохновила его на пылкую страсть, вот и старается изо всех сил исправить неловкую ситуацию — чего она как раз не делает. Генриетта собрала разбегающиеся мысли. Предложение Майлза в высшей степени разумно. А она, с иронией подумала Генриетта, всегда оставалась девушкой разумной. Все это не идеально, но лучше, чем ничего. И может… со временем… Генриетта задавила рождающуюся мысль, прежде чем та оформилась. Она и так уже обрекает себя на разбитое сердце.