Маршал Конев
Шрифт:
С первых минут река подействовала на неё освежающе, и к девушке постепенно возвращались сила и ясность мысли. Она всё упорнее боролась с усиливающимся водоворотом, стараясь решить свою судьбу в противоборстве со стихией. «Выплыву — буду жить, не выплыву — значит, не судьба», — рассуждала она. Вдруг вода с неимоверной силой подхватила Галю и понесла вниз по течению, закружила. Не имея сил управлять телом, она вдруг подумала: «Ты захотела умереть? Ты сама себе судья. Но зачем же губить другую жизнь, которая ни в чём не виновата? Зачем? Имеешь ли ты право распоряжаться этой жизнью? Нет, не имеешь
А река крутила и тянула тело на дно.
— Не имеешь! — крикнула она, показываясь над водой.— Не имеешь!..
Водоворот всё сильнее затягивал несчастную женщину. Она на мгновение показалась над поверхностью реки ещё раз, но уже беззвучно: в лёгкие хлынула вода...
На заводе гибель Гали посчитали несчастным случаем, погоревали и вскоре забыли о происшедшем. Только подруга её знала, что с фронта Гале идут письма от Николая Паршина. Их скопилось уже больше десятка, и как-то, собравшись с духом, Клава ответила на все разом. Но сказать правду не смогла, сообщила лишь о том, что знакомая Паршина недостойна его, что гуляет с каким-то снабженцем и потому, мол, не отвечает. И всё. Что значит «гуляет»? Кто этот снабженец — ни слова.
Николай получил письмо из рук Наташи Кругловой, которую недавно по её просьбе зачислили в артиллерийский дивизион санитаркой. Прочитав его, Николай помрачнел.
— Возвращайся, Наташа, в медсанбат, — проговорил он. — Спасибо тебе. А мне надо побыть одному.
Вечером за ужином он был особенно суров и неразговорчив. Только перед сном сказал замполиту:
— Да, Пётр, не все прошли через Колтовский коридор: тяжёлым оказалось испытание...
Замполит не понял этой таинственной фразы, но переспрашивать не стал, решив, что комбат вложил в неё какой-то свой, ему одному понятный смысл.
Так оно и оказалось в действительности.
Как незаживающая рана, снова стали бередить душу отношения с Галей. Два года она молчала. Ни письма, ни весточки. Но ведь Паршин часто переходил с фронта на фронт — письма могли затеряться. Могли. Но он писал ей и из госпиталя. Она не отвечала. Потом почему-то вернула аттестат. Полгода им пользовалась, вроде признала его право ей помогать. И вдруг неожиданно... такой шаг. Значит, нашёлся другой, тот, что поближе, ненадёжнее его, фронтовика, который в любую минуту может распрощаться с жизнью. Это ясно. Вот почему она пошла на полный разрыв. А может, кто-то из них ошибся? Она или он? Когда и в чём?
Над головой с воем пролетела мина и разорвалась где-то сзади. Пулемёт, стучавший слева, неожиданно замолк, будто захлебнулся...
Находясь на наблюдательном пункте артдивизиона, Наташа видела, как поднимались залёгшие было под пулемётным огнём бойцы в атаку. Она поставила ногу на сделанный в окопе выступ, но тут совсем рядом с воем и грохотом разорвалась вторая мина. Наташу обдало землёй, и она инстинктивно, вобрав голову в плечи, присела. Новый взрыв заставил её вздрогнуть.
— Вот черти косолапые! — ругнула она немцев.
Под миномётный огонь противника попал целый батальон, в расположении которого находился НП дивизиона. Среди солдат могли уже появиться раненые. Чего же она сидит в окопе? Надо помочь санитаркам батальона оказать помощь раненым.
— Потерпи, потерпи, милый, — машинально шептала она, переворачивая бойца.
Раненый лежал без сознания. Видимо, его не только задело осколком мины, но и контузило. Наташа уже заканчивала перевязку, когда рядом грохнул новый взрыв. Она ощутила резкий удар в спину. «Сейчас, сейчас»... — ещё говорила она, пытаясь подняться, соорудить лямку, чтобы вытащить раненого из опасной зоны. Но силы уже оставляли её, и санитарка поняла, что если сейчас кто-нибудь не придёт ей на помощь, то так и останется лежать рядом с бойцом. Бессилие угнетало её. Наташа всё ещё пыталась ползти, чтобы кого-то позвать на помощь, на самом же деле лишь перебирала руками траву, не двигаясь с места. Поняв это, она ужаснулась и представила себе, что наступает её смертный час...
Бой ушёл куда-то в сторону, и Наташа подбадривала себя мыслью, что не может умереть вот так, ничего не сказав о своей любви. Нет, нет, она должна жить, хотя бы ещё день или два, пока не признается Николаю в том, что любовь к нему она пронесла через все фронтовые испытания.
Когда пришли санитары, Наташа нашла в себе силы посмотреть на раненого бойца и попросить:
— Сперва его, его...
Она чувствовала, что что-то тёплое растекается по спине, правому боку и подступает к груди. «Кровь», — подумала девушка и потеряла сознание.
Когда ей приподняли голову, с трудом открыла глаза, едва двигавшимися пальцами поманила санитара и чуть слышно прошептала:
— Передайте, что я люблю его, переда-й-т-е...
— Кому, кому передать? — переспросил тихо санитар.
— Ему, Коле, Николаю... Не забудьте...
Глаза её закрылись, и левая рука, лежавшая на груди, соскользнула на землю. Пульс не прощупывался.
— Всё! — сказал пожилой санитар.
— Да она же только что говорила, — возразил другой.
— Поздно.
— Пусти.
Санитар разорвал гимнастёрку, обнажая грудь. Припал к ней ухом:
— Сердце ещё бьётся. Понесли.
— Да не живая она...
— Понесли, говорю, да побыстрее!
Капитан Паршин лежал в штабной землянке и пытался уснуть. Но сон не шёл. После только что утихшего боя, когда врагу удалось танками раздавить ещё одну их пушку, верх брали обида и горечь. Конечно, артиллеристы выполнили свою задачу, но какой ценой! Два командира орудия погибли. Двое наводчиков ранены. Один, правда, остался в строю. А завтра, скорее всего, придётся вести бой уже в самом городе, когда всё будет зависеть от умения и инициативы сержантов — командиров орудийных расчётов. Город старинный, с маленькими, узенькими улочками, на которых есть где укрыться врагу, чтобы нанести внезапный удар, но негде развернуться нашим пушкам.