Маршал Конев
Шрифт:
— Вот сюда, пожалуйста.
Паршин находился в палате один. Двух его соседей увезли на операцию. Четвёртая койка пока пустовала. Завидев маршала, Паршин попытался было привстать, но резкая боль заставила его снова опуститься на койку.
— Лежите, лежите, — успокоил его Иван Степанович. — Вам нельзя вставать. Хорошо лечиться — тоже выполнение воинского долга. Верно я говорю?
Паршин заставил себя улыбнуться:
— Верно, товарищ маршал. Но поправляюсь я плохо. И врачи недовольны.
— Почему? В чём причина?
— Сплю плохо, товарищ маршал. Бессонница мучает.
— Бессонница? — Конев усмехнулся. — Да какая же может быть бессонница у молодого
Паршин не знал, что ответить. Засмущался. А потом неожиданно спросил:
— У вас есть семья, товарищ маршал? Конев пожал плечами, но тут же сказал:
— Конечно. Жена и двое детей. Всё спрашивают в письмах, скоро ли фашиста побьём.
Но Паршин ни на что не среагировал, а сказал опять о себе:
— А я вот не женат. И любимая девушка, не дождавшись моего возвращения, ушла к другому. Снабженец какой-то пленил... Вот письмо от неё перед боем получил. А потом об этом же сообщила и её подружка.
Конев взял из рук Паршина изрядно помятое, видно, много раз читанное письмо, быстро пробежал глазами.
— Да, история неприятная, — сказал он. — Особенно перед боем. Выходит, нам, командующим, планируя операцию, надо учитывать и такие вот письма, — добавил он, желая отвести капитана от грустных дум.
Но Паршин и эти слова маршала оставил без внимания, а снова сказал о себе:
— Теперь у меня в груди пустота какая-то...
Он говорил торопливо, глотая слова, словно хотел скорее выговориться, боясь, что маршал его не дослушает. Потом продолжал уже более решительно:
— Вот выздоровлю, пойду снова крушить фашистов. Ни их, ни себя щадить не буду. Это они, гады, лишили меня любимой. Был бы я на месте, дома, ничего бы этого не случилось: знаю, она меня тоже любила...
Конев предполагал, что разговор у него с офицером-профессионалом пойдёт о прошедших схватках, о том, как ведёт себя противник в бою, какие особенности его тактики надо учесть, как действуют наши артиллеристы, но такой вот житейской темы, такого вот поворота мыслей не ожидал.
— Что же вам посоветовать, капитан? — задумчиво проговорил Иван Степанович. — Любовь — это очень тонкое, не поддающееся точному расчёту чувство. У каждого она возникает, продолжается, а иногда и исчезает в своё время и по-своему. Любовь ни с чем нельзя сравнить и заранее спрогнозировать. У каждого она своя. Знаю лишь, что любовь — всесильна. Она творец всего доброго, возвышенного и светлого...
Маршал так участливо и так убедительно обо всём этом говорил, что Паршину захотелось узнать, счастлив ли он сам в любви.
— Вы, товарищ маршал, любили? — спросил он и осёкся. Потом, как бы поправляясь, уточнил: — А как было у вас, товарищ маршал?
— У меня, как и у всех людей: любил и люблю, — сразу ответил Иван Степанович.
Сказав так, он задумался: чем поддержать истомившуюся душу боевого офицера? Какие тут действуют законы? Не всегда есть время подумать об этом. А оно, время, идёт неумолимо и делает своё дело: нередко одна любовь затихает, уходит, другая возникает и властно захватывает сердце. И ничего поделать с этим нельзя. Позади — одни воспоминания, пусть и тёплые, но уносящие человека в прошлое, а надо думать о будущем: война ведь идёт к концу. И разве он, как и все, не достоин счастья? Да и кто знает: где он, конец-то? Может, завтра, а может, и сегодня, как у Ватутина. И не будет уже ничего: ни радости, ни горя, ни тревог, ни любви... Так пусть же, пока жив человек, будет всё, что должно быть, что дано Богом или наречено судьбой...
Молчание
Прощаясь, Конев сказал:
— Поправляйтесь, капитан. Вставайте на ноги. Наберётесь сил — разрешу отпуск для восстановления здоровья и по семейным обстоятельствам. Как вы верно сказали: на месте будет виднее. Глядишь, найдётся ваша единственная любовь. Та, которую вы ищете...
Тёплая, сердечная встреча с маршалом придала Паршину бодрости и сил. Он, к счастью, оживился, и, как заметили врачи, дела его пошли на поправку.
Но беседа в госпитале с раненым офицером, в свою очередь, взволновала и Конева. Она вернула к тому времени, когда любовь его была так горяча, как теперь у Паршина. И испытывал он тогда истинное счастье в семейной жизни. А вот не сумели ни он, ни она пронести сильное чувство до конца, сберечь его. Конечно, негативную роль сыграла война. Не выдержала любовь большого расстояния, не вынесла длительной разлуки. Сначала ослабла, как бы притупилась, а потом увядать стала. У него нет особых претензий или обид к Анне Ефимовне. За годы его воинской службы она помогала ему во всём, создавала уют в доме. И дети были в радость... Но вот вспыхнула любовь к другой женщине, к Тоне-Тонечке... Антонине Васильевне. Кто в этом виноват? Война? Да, бесспорно. Но не только она. Главное тут сердечное влечение. Конечно, он не оставит семью без средств к существованию, всегда будет с добрым чувством относиться к жене, помогать и поддерживать её в жизни, по-прежнему любить детей — Майю и Гелия. Он сделает всё, чтобы они получили высшее образование и были счастливы.
— Вот они какие, дела-то... — уже вслух проговорил Конев, садясь в машину.
— Много раненых? — осторожно спросил Соломахин, видя озабоченность на лице маршала.
— Да, но я о другом, — задумчиво, как бы по инерции проговорил Конев. — О ранах душевных, лечить которые ой как трудно.
Под мерный рокот мотора Конев надолго замолчал, мысленно снова возвращаясь к пережитому... Адъютант тактично не тревожил маршала.
...Иван Конев познакомился с Аней Волошиной в начале двадцатых годов. Оба молодые, полные сил, увлечённые пафосом нового времени. Казалось, любви их не будет конца. Он горячий, одержимый, с головой ушедший в военные дела. Она во всём помогала ему. Оба были захвачены революционными событиями и житейскими делами и не думали о том, чтобы оформить как-то свой союз. Считали, что любовь безмерна и сильнее какой-то бумажки.
Аня редко виделась с мужем. Иван много сил отдавал службе, нередко отлучался по армейским делам. Она каждый раз тревожилась за него, глубоко переживала разлуку. И от этого ещё горячей становились их недолгие встречи, памятней дела и поступки, даже слова, сказанные друг другу. В именах детей отразился мятежный дух того времени. Семья и служба — две стороны, которые составляли в те года одно целое, смысл жизни Ивана Конева, которого судьба бросала в разные стороны. Даже находясь далеко от семьи, а это случалось очень часто, он всегда старался прислать весточку. А когда оказывался дома, радости ребятишек не было предела: приходилось часами рассказывать им о себе, о службе, о товарищах. Аня тоже интересовалась его делами, но знала, что он не всё может рассказывать, и поэтому сдерживала себя, назойливо не расспрашивала, не докучала зря. В семье он по-настоящему отдыхал душой от нелёгких забот и тревог службы воинской — сложной и многообразной.