Марсель Пруст
Шрифт:
После смерти Жоржа Бизе Женевьева закрылась у себя на целых пять лет и только потом снова начала принимать в своем салоне: среди ее посетителей были Анри Мельяк, Порто-Риш, Бурже, Мопассан и, конечно, ее двоюродный брат Людовик Галеви. В 1876 году художник Жюль Эли Делоне пишет ее портрет, ныне находящийся в Музее Орсе. Художник придал облику Женевьевы романтический характер: лицо очень красивой женщины с огромными темными глазами и чувственным ртом выражает тревогу, неудовлетворенность, страдание. Однако Делоне явно польстил своей модели: ни на одной из фотографий Женевьева не походит на свой портрет.
В 80-е годы XIX века ее салон входит в моду. После двенадцати лет вдовства в 1887 году она решает выйти замуж за адвоката семьи Ротшильд Эмиля Строса. «Это был единственный способ от него избавиться», — якобы сказала она, намекая на то, что
Эдмон Гонкур оставил в своем «Дневнике» несколько записей, посвященных салону мадам Строс. Так, в записи от 17 января 1887 года он рассказывает историю второго замужества Женевьевы: «Кажется, что мадам Бизе была возлюбленной Строса еще до их женитьбы, но этого обладания ему не хватило. В этих отношениях темпераментом мужчины обладала женщина, которая не хотела быть закованной в цепи, темпераментом же женщины обладал мужчина, который хотел, чтобы его любимая принадлежала ему полностью и навечно». Описывая Женевьеву, Гонкур отмечает «лихорадочное движение ее нежных, черного бархата глаз», а также «кокетство болезненных поз». Эта смесь очарования и нервности заставляла его предполагать, что в ее голове перемешалось «безумие Галеви» и душевная болезнь ее матери. Писатель также высказывает предположение о том, что хозяйка салона была прототипом госпожи де Бюрн, героини романа «Наше сердце» Мопассана: она, как и Женевьева, рано стала вдовой, но в отличие от мадам Строс решила навсегда остаться свободной. Подобно Женевьеве, она умеет очаровывать (все постоянные посетители ее дома в нее влюблены), но внутри всегда остается холодной. Женевьева вдохновит и Марселя Пруста, который представит некоторые из ее черт в образе герцогини Германтской в «Поисках». Он прямо напишет об этом Женевьеве: «Все, что есть остроумного в ней, идет от вас».
Тон преувеличенного поклонения, который принимает Пруст в своих посланиях к мадам Строс, помогает ему покорить ее сердце: в отличие от друзей по лицею светские знакомые ценят умение быть любезным, приятным собеседником. Изысканность обхождения, которую демонстрирует Пруст, не только не шокирует, но, напротив, открывает ему двери парижских салонов. Несмотря на утонченную вежливость, молодой посетитель гостиной мадам Строс позволяет себе быть откровенным с нею. Пруст, например, отправляет Женевьеве письмо, которое торжественно называется «Правда о мадам Строс». Послание начинается с тонкого анализа шарма Женевьевы, который, как вынужден признать Пруст, лишен глубины: «Дело в том, что вначале я подумал, что Вы любите только прекрасные вещи и Вы их очень хорошо понимаете, — но потом я увидел, что Вам они безразличны, затем я подумал, что Вы любите Личности, но я вижу, что и они Вам безразличны». Чтобы компенсировать критический анализ первой части письма и доказать, что он восхищается мадам Строс не меньше, чем раньше, Пруст обещает послать ей самые красивые цветы. «[…] И это, наверное, вызовет Вашу досаду, мадам, потому что Вы не изволите поддерживать чувства, с какими я в мучительном экстазе остаюсь Вашего Равнодушного Величества самым верным слугой», — элегантно завершает Марсель свое послание.
В 1893 году Пруст прямо напишет мадам Строс о том, что салон ее лишился для него привлекательности, поскольку общение с его хозяйкой, всегда окруженной несколькими десятками гостей, невозможно. Когда ему изредка уделяется пять минут, разговор не складывается: если он говорит с ней о книгах, она находит это скучным, если он говорит с ней об окружающих, она находит это нескромным, если же он говорит о ней самой, она считает это смехотворным. Эта критика представлена в виде приступа ревности платонического обожателя, который утверждает, что даже платоническое чувство требует усилий для его поддержания. Сама возможность быть искренним показывает, что взаимоотношения между Женевьевой Строс и Прустом не были простым общением между хозяйкой салона и его посетителем: между ними сложилось что-то вроде дружеской привязанности. Переписка с мадам Строс, продолжавшаяся до конца жизни писателя
Во время летних каникул 1889 года Пруст вместе со своими лицейскими знакомыми совершает поездку, которая тоже может считаться светской. С семейством Финали он отправляется в Остенде — престижный бельгийский курорт, который стал популярен благодаря английской моде принимать морские ванны и покровительству бельгийской королевской семьи. Курортный городок, как сообщают туристические гиды конца XIX века, предоставлял многочисленные возможности для развлечения: казино, где оркестр из пятисот музыкантов давал концерты несколько раз в день; трехкилометровую набережную, выложенную камнем и по вечерам освещенную газовыми фонарями; роскошный концертный зал. А профессиональные спасатели в пробковых жилетах следили за безопасностью тех отдыхающих, которые предпочитали проводить время на пляже из тонкого песка.
Горас Финали, ровесник и одноклассник Пруста, пригласивший будущего писателя в поездку, станет директором Банка Парижа и Нидерландов (1919–1937) и превратится на некоторое время в «серого кардинала» бюджета Франции: в 1925 году его кабинет будет располагаться в одном здании с Министерством финансов. Гуго Финали, отец Гораса, родился в Будапеште в 1844 году и переехал во Францию в 1880-м. Он участвовал в многочисленных финансовых проектах (Банк Франции и Италии, Банк депозитов и амортизации капиталовложений, Тихоокеанская финансовая и коммерческая компания, Банк Париба и т. д.). Ему удалось войти в узкий круг финансовой буржуазии благодаря своему двоюродному брату барону Горасу Ландау, представлявшему интересы семьи Ротшильд в Италии. Барон Ландау проживал во Флоренции, его библиотека со множеством редких рукописей была очень хорошо известна знатокам: после смерти Гораса Финали она была передана Национальной библиотеке Италии, а вилла во Флоренции подарена парижской Сорбонне. Кстати, Пруст свяжется с мадам Финали в момент, когда ему в голову придет идея снять дом недалеко от Флоренции, чтобы провести там несколько летних месяцев, однако его слабое здоровье так и не позволит ему реализовать эту мечту.
Семья Финали — представители финансовой буржуазии, которые, без сомнения, интересовали Пруста. Опыт общения с ними, а также с близкими к ним де Бийи, Фульдами, Ротшильдами нашел отражение в романе в изображении характеров Руфуса Израэля и Ниссима Бернара, а также семьи Блока.
Доброжелательный прием, оказанный Прусту в семье финансистов, оказался недостаточным для того, чтобы развеять его одиночество. Мадам Пруст, обеспокоенная его плохим настроением, обещала сыну писать каждый день из Сали-де-Беарн, где она, как обычно, проходила летний курс лечения. Впрочем, она была уверена, что причиной меланхолии Марселя явились просто неправильный распорядок дня и нервная усталость, потому со всей строгостью настаивала: «Я требую совершенного покоя, часов одиночества, отказа участвовать в экскурсиях».
Однако та тревога, которую Пруст по привычке называл страхом находиться вдалеке от матери, была скорее всего вызвана другими причинами. Молодому человеку пора было определяться с выбором профессии и местом дальнейшей учебы. Принять это решение для него тем более сложно, что его собственное представление о его предназначении и идеи, которые имела по этому поводу его семья, категорическим образом различались. Пруст, по всей видимости, предчувствовал грядущее столкновение с родителями, которые, как он знает, не считали литературную карьеру чем-то приемлемым для их сына: такая карьера, с одной стороны, не гарантировала стабильного заработка, а с другой — требовала огромной силы воли для достижения успеха. Но именно силы воли, как считали близкие Марселя, ему катастрофически недоставало.
Не входя еще в открытый конфликт с родителями, Пруст уже предпринимает шаги в направлении, которое, как ему кажется, приближает его к реализации его мечты. Увлечение Марселя светской жизнью, казавшееся его родным простым стремлением развлечься и удовлетворить свое тщеславие, является выражением его желания войти в литературные круги. Особенно очевидной эта литературная составляющая снобизма Пруста становится при анализе его знакомства с мадам Арман де Кайаве (1844–1910). Летом 1889 года Пруст входит в один из самых важных литературных салонов эпохи, в котором можно было познакомиться со множеством известных писателей и литературных критиков, и прежде всего с Анатолем Франсом (1844–1924).