Марипоса

Аксельсон Лекси

Даже во тьме она улыбается.

Иду по коридору к выходу. По пути прощаюсь с медсестрой, которая ставит ей химиотерапию, и напоминаю позвонить мне, если что-то случится. Обычно меня не пускают сюда во время процедур, но в этот раз сделали исключение. Минут через пять я выхожу из больницы и направляюсь на парковку для посетителей.

Достаю ключи и дважды нажимаю кнопку, чтобы открыть свой белый седан. Устроившись на водительском сиденье, пишу маме.

Я:

У

бабушки сегодня хороший день. Еду домой.

Мама:

Хорошо.

Удивлена, что она ответила так быстро. Я расцениваю это как знак попытаться поговорить с ней в последний раз перед отъездом. Уставившись в экран, листаю фотографии — привычка, к которой я прибегаю, когда нервничаю. Прокручиваю до самого верха и нахожу фотографию нас четверых — моей когда-то полной семьи: отца, матери и старшей сестры Изабеллы.

Черные волосы отца с проседью коротко подстрижены и зачесаны набок. На его маленьком носу покоятся большие круглые очки в толстой оправе. Солнце освещает нашу оливковую кожу, а сестра с ног до головы одета в розовое — даже помада у неё в тон. Я, в джинсах и полосатом темно-синем свитере, обнимаю маму. Это был праздничный ужин Изабеллы по случаю окончания университета в местной итальянской пиццерии. Выключаю телефон, пока волна скорби не нахлынула вновь и не унесла меня в пучину воспоминаний.

Как только машина заводится, я направляюсь к маминому дому. Мы живем в уютном одноэтажном доме с тремя спальнями, недалеко от католической церкви, куда я ходила каждое воскресенье с детства. По мере того как я отдаляюсь от больницы, в груди медленно поселяется тягостное чувство. Это место больше не кажется мне домом — с тех пор как умер отец. С его смертью как будто умерла и мама. Её тепло сменилось холодной аурой. Хотелось бы, чтобы она поехала со мной к бабушке.

Я медленно умираю внутри каждый раз, когда вижу, как ей вводят химиотерапию. Я не могу её потерять. С тех пор как бабушке поставили диагноз, я постоянно на взводе, в ужасе от мысли, что её может не стать, хотя она еще с нами.

Горло сжимается, и я делаю все возможное, чтобы побороть сухость в горле, когда паркую машину на подъездной дорожке. Сижу там, слушаю The Fray и глубоко вдыхаю.

В последнее время всё летит к черту. Но сейчас уже слишком поздно что-либо менять. Для меня здесь больше ничего не осталось.

3. ВАЙОЛЕТ

— Мам… por favor. Habla conmigo. (прим. пер. «…пожалуйста. Поговори со мной».)

— Нет!

— Пожалуйста.

— Нет! Я уже потеряла твоего отца из-за той же работы, на которую ты подписываешься! — Она смотрит на меня с отвращением. — А теперь

я должна волноваться и за тебя?

Я пытаюсь взять её за руку, но она отдергивает её, будто я — болезнь, а мои амбиции — ядовитая инфекция.

— Я только что вернулась домой после базовой подготовки. Пожалуйста, не поступай так со мной. Я искала тебя в толпе, мам, а тебя там не было!

Дочь моей матери хочет почтить память отца, но она не может смириться с этим.

— Мам!

— Почему бы тебе не осесть здесь, в нашем городе? Поступить в местный колледж? Сосредоточиться на отношениях с Адамом? Родить ему детей, стать его женой и сидеть дома? Присматривать за домом, пока он на работе? Зачем тебе нужна эта работа?

Я откидываю голову, словно получила от нее пощечину. Впрочем, разницы почти нет. Слезы застывают на ресницах, а плечи бессильно опускаются.

— Я хочу большего… — бормочу. Мое лицо мрачнеет, когда я перебираю в кармане жетоны отца. Если бы он был жив, он стал бы моим главным сторонником. Он бы убедил маму не драматизировать и объяснил, что со мной всё будет в порядке.

Встречаюсь с ней взглядом, но она не отступает. Я ищу призрак отца, надеясь, что он появится передо мной и скажет ей отпустить меня. Но когда мама продолжает смотреть на меня каменным взглядом, с поджатыми губами в гостиной рядом с нашей семейной фотографией, его нигде нет. Его нет, потому что он мертв. И годы спустя я все еще пытаюсь принять это.

— Я хочу делать нечто большее, — признаюсь. — Я хочу быть такой, как папа.

— Ты маленькая. — Она указывает на меня, словно долго сдерживала свои истинные чувства. — Ты низкая и хрупкая. Ты медлительнее. Ты не такая сильная, как мужчины. Ты. Моя. Маленькая. Девочка.

Я морщу нос.

— Но я еще и дочь своего отца, — возражаю. Поднимаю бровь и встречаю её напряженный взгляд. Её ноздри раздуваются, она раздраженно цокает языком.

Мама прекрасно понимает, о чем я говорю. Я поворачиваюсь к фотографии отца на стене. Он в форме. Снимок сделан во время одной из его командировок — в одной руке отец держит винтовку. Он был лучшим снайпером в мире, пока не появился некто по имени Дэйган Ганнибал, который побил его рекорд.

— Mija… por favor. Ты пострадаешь! В нашей семье никогда не было женщин в этой сфере! Это всегда было уделом мужчин!

— Я знаю! Я буду первой. Обещаю тебе, — заявляю я.

Она хмыкает.

— Хорошо. Допустим, у тебя получится, — она излагает этот сценарий, как будто это бред. — Что будет, когда ты попадешь на войну? — Мама выдыхает, словно сама мысль об этом невыносима. Ее темно-карие глаза сужаются, и по щеке скатывается слеза. — Я не могу потерять тебя! Ты — моя младшая, Вайолет. — Она подкрепляет свои аргументы взмахом рук.

— Мам... со мной все будет в порядке.

— Ты не можешь этого знать! И если с тобой что-то случится, я не хочу быть той, кто скажет: «Я же говорила!».