Марина
Шрифт:
Когда я узнала о случившемся, то напрямую спросила у Михаила, он ли организовал покушение. Я отчаянно желала, чтобы он сказал нет. Он пристально посмотрел на меня и спросил, почему я в нем сомневалась. У меня внутри все оборвалось. Карточный домик из счастья и надежд должен был вот-вот рухнуть. Я спросила его еще раз.
Михаил сказал нет. Он не был в этом замешан.
— Если бы покушение было моей инициативой, они оба были бы мертвы, — холодно сказал он.
Потом он нанял одного из лучших архитекторов города, чтобы построить особняк
Пока особняк строился, Михаил снял для нас целый этаж в Отеле Колумба на Плаза-Каталунья. Там мы временно поселились. Я с удивлением открыла для себя, что прислуги может быть столько, что имен и не упомнить. У Михаила же был только один помощник, Луис, его шофер.
Ко мне в покои приходили ювелиры из «Багес», а лучшие модистки снимали с меня мерки, чтобы сшить для меня гардероб императрицы. В лучших заведениях Барселоны на мое имя был открыт безлимитный кредит. Люди, которых я видела впервые, кланялись мне в вестибюле отеля и на улицах города. Мне присылали приглашения на самые роскошные балы во дворцы, обладателей которых я видела лишь на страницах газет. Мне едва исполнилось двадцать, и до этого момента я никогда не располагала деньгами. Это было как сон наяву. Постепенно я начала уставать от роскоши и мотовства. Когда я сказала об этом Михаилу, он ответил, что деньги не имеют ни малейшего значения до тех пор, пока они есть.
Мы проводили дни вместе, гуляя по городу, захаживая в казино Тибидабо, хотя я ни разу не видела Михаила за азартной игрой, бывали в Лицео… Вечером же мы возвращались в Отель Колумба и Михаил удалялся в свои комнаты.
Я стала замечать, что Михаил часто уходил ночью и возвращался лишь после рассвета. Он говорил, что отлучался по рабочим делам. Но по городу ползло все больше слухов. Мне начинало казаться, что я выхожу замуж за человека, которого знали все, кроме меня самой. Я слышала, как служанки переговаривались у меня за спиной, и видела, как на улицах меня с фальшивыми улыбочками изучали встречные. Очень скоро я стала пленницей собственных подозрений, мучимая одной мыслью: вся эта роскошь вокруг делала меня не более чем предметом обстановки. Еще одним капризом Михаила. Он мог купить что угодно: Королевский театр, Сергея, машины, побрякушки, дворцы. И меня. Каждый раз видя, как он уходит ночью, я терзалась немыслимыми муками, уверенная, что он проводит время в объятьях другой женщины.
Однажды ночью я решила пойти следом, чтобы покончить со всеми загадками.
Мы пришли к старому цеху «Вело Гранелл» возле рынка в Борне. Михаил был один. Мне пришлось забраться в здание через маленькое окошко в переулке. Оказавшись там, я словно попала в страшный сон: вокруг меня были сотни рук, ног, кистей, ступней, стеклянных глаз… сменных частей тела для обездоленных, несчастных людей. Я поспешно миновала это место и вышла в большой полутемный зал с огромными стеклянными цистернами, в которых виднелись неясные силуэты. В центре помещения на стуле сидел Михаил, раскуривая сигару.
— Ты не должна была преследовать меня, — спокойно сказал он.
Я же ответила, что не могу выйти замуж за человека, которого знаю лишь наполовину и с которым провожу только дни.
— В таком случае тебе не понравится то, что ты узнаешь, — намекнул он.
Я
Когда Михаил зажег в зале свет, я мигом очнулась от полусна, в котором пребывала последние недели. Я будто попала в ад. В цистернах с формалином хранились трупы людей, которые словно в демоническом балете вращались вокруг собственной оси. На металлическом столе лежало обнаженное тело женщины, разрезанное от низа живота до горла. Ее руки были скрещены на груди, и я заметила, что их суставы сделаны из металла и дерева.
Из горла торчали какие-то трубки, а в бедра были воткнуты бронзовые провода. Кожа ее была полупрозрачной и голубоватой, словно рыбья чешуя. Я молча смотрела на Михаила, а он подошел к телу и грустно взглянул на него.
— Вот что природа творит с собственными детьми. В людских душах нет злобы, лишь простое желание уйти от неизбежной участи. А вот мать-природа дьявольски жестока… Вся моя работа и усилия — не более чем попытка осмеять священный ритуал созидания…
Он взял шприц и наполнил его жидкостью изумрудного цвета из флакончика. Наши глаза на миг встретились, и Михаил проткнул иглой голову трупа, вводя внутрь все содержимое шприца. Сделав это, он стал спокойно наблюдать за неподвижным телом. А потом у меня внутри все похолодело.
Одно веко задергалось, и раздался металлический лязг сустава.
Пальцы зашевелились, и вдруг тело женщины рывком поднялось. Оглушительный животный вой наполнил зал. С черных опухших губ свисали белые струйки слюны. Женщина отсоединила все провода и трубки и упала на пол, словно сломанная кукла.
Она завыла как раненная волчица. Подняв лицо, она впилась в меня взглядом. Я не могла не смотреть в эти глаза, где читался дикий ужас и непреодолимая животная жажда жизни.
Я приросла к месту. Через несколько секунд тело снова было недвижимо и безжизненно. Михаил, бесстрастно наблюдавший за происходящим, взял саван и накрыл им труп.
Он подошел ко мне и взял меня за дрожащие руки. Он смотрел на меня, силясь прочитать в моем взгляде ответ на вопрос: останусь ли я с ним после всего, что увидела? Я же хотела найти слова, чтобы выразить свой ужас и то, как я раскаивалась в своем заблуждении… Но все, что я смогла из себя выдавить — это просьба забрать меня из того жуткого места. Так он и сделал.
Мы вернулись в Отель Колумб, и Михаил проводил меня в комнату, заказал чашку горячего бульона и, укутав меня в одеяло, сидел рядом, пока я пила.
— Женщина, которую ты сегодня видела, погибла шесть недель назад под колесами трамвая. Она прыгнула на рельсы, чтобы спасти оказавшегося там ребенка, но не выжила. Трамвай по локоть отрезал ей руки. Она умерла на улице. Никто не знает, как ее зовут.
И никто ее не искал. А таких сотни, каждый день…
— Михаил, ты не понимаешь… Ты не можешь делать за бога его работу…
Он погладил меня по лбу и грустно улыбнулся в знак согласия.
— Спокойной ночи, — сказал он.
Он направился к двери и остановился там.