Марина
Шрифт:
Иногда я боялся убить это чудо своим присутствием. Бывали дни, когда, возвращаясь в интернат, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете уже потому, что мне позволяли разделить это чувство единства.
Я держал нашу дружбу в тайне, сам не знаю почему. Я никому ничего не рассказывал, даже своему товарищу Шефу. Всего за несколько дней Марина и Герман стали тайной, которой я жил. И по правде говоря, только ею я и хотел жить.
Помню, как однажды Герман рано пошел спать, извинившись в своей изящной манере джентльмена
— Про меня? Что значит — пишешь про меня?
— Значит, что не контра, а про.
Этим следовало ограничиться. Марина застала меня врасплох.
— Ну так что же? — спросила она. — У тебя настолько низкая самооценка, что ты считаешь, о тебе нечего писать?
У меня не было ответа на этот вопрос. Этому научил меня Герман, когда мы играли в шахматы. Основная стратегия: даже если тебя застали со спущенными штанами, грозно кричи и бросайся в атаку.
— А если и так, тем более не вижу, почему ты не можешь дать мне почитать, — отрезал я.
Марина в нерешительности приподняла бровь.
— Я имею право знать, что ты обо мне пишешь, — настаивал я.
— Вдруг тебе не понравится?
— А вдруг понравится?
— Я подумаю.
— Буду ждать.
Холод пришел в Барселону как обычно — со скоростью метеорита. Меньше чем за сутки температура стала минусовой. Вместо легких осенних плащей на улицах появились армии поношенных пальто. Небо теперь было стального цвета, а по улицам носился ураганный ветер, кусавший за уши.
Герман и Марина неожиданно подарили мне меховую шапку, которая, должно быть, стоила целое состояние.
— Это чтобы защищать мысли, Оскар, — пояснил Герман. — Чтобы ты не простудил голову.
В середине ноября Марина сообщила, что они с Германом на неделю едут в Мадрид. Знаменитый врач из больницы Ла-Пас согласился включить Германа в экспериментальную программу лечения, которая проверялась в Европе всего пару раз.
— Не знаю, говорят, что этот врач творит чудеса, — сказала Марина.
Перспектива провести без них целую неделю придавила меня каменной плитой. Мои попытки это скрыть провалились. Марина видела меня насквозь. Она взяла меня за руку.
— Это всего на неделю. Потом ты снова нас увидишь.
Я кивнул. И она не стала больше меня утешать.
— Мы с Германом подумали… Ты пока не приглядишь за Кафкой и за домом? — продолжила Марина.
— Разумеется. О чем речь.
Ее лицо просияло.
— Хоть бы этот доктор оказался таким хорошим, как о нем говорят, — сказал я.
Марина пристально посмотрела на меня. Губы улыбались, но серые глаза светились грустью, которая меня обезоружила.
— Хоть бы.
Поезд на Мадрид уходил в девять
Большую часть пути мы преодолели молча. Таксометр старенького «Сеата» щелкал как метроном.
— Не стоило беспокоиться, дорогой Оскар, — сказал Герман.
— Что вы, мне совсем не трудно, — ответил я. — На улице жуткий холод, не мог позволить вам мерзнуть.
Когда мы приехали на вокзал, Герман расположился в кафе, а мы с Мариной пошли покупать забронированные заранее билеты.
Перед отбытием поезда Герман меня так крепко и душевно обнял, что я чуть не расплакался. Носильщик помог ему погрузить чемоданы, и Герман оставил нас с Мариной на перроне, чтобы мы могли попрощаться. Эхо тысячи голосов и свистков множилось под сводами вокзала.
Мы молча, почти искоса, смотрели друг на друга.
— Ну что же… — сказал я.
— Не забывай подогревать молоко для Кафки, потому что…
— Он ненавидит холодное молоко, особенно сразу после очередного убийства, знаю. Кот с барскими запросами.
Начальник вокзала приготовился дать отмашку поезду красным флажком. Марина вздохнула.
— Герман тобой гордится, — сказала она.
— Не понимаю, почему.
— Мы будем скучать по тебе.
— Так только кажется. Ладно, тебе пора.
Вдруг Марина шагнула ко мне и коснулась своими губами моих. Не успел я и глазом моргнуть, как она зашла в вагон. А я остался на перроне, глядя вслед поезду, прорезающему туман. Когда его шум стих вдали, я побрел к выходу с вокзала и по дороге вспомнил, что я так и не рассказал Марине о странном существе, которое я видел у ее дома в грозу. Со временем я сам предпочел о нем забыть и убедил себя, что все это мне почудилось.
В большом вестибюле вокзала ко мне подбежал запыхавшийся носильщик.
— Вот… меня попросили вам передать.
Он протянул мне конверт желтого цвета.
— Думаю, вы ошиблись, — сказал я.
— Нет, нет. Сеньора сказала отдать это вам, — настаивал носильщик.
— Какая сеньора?
Носильщик махнул рукой в сторону выхода на бульвар Колумба.
Ступени вокзала были окутаны паутиной тумана. Там никого не было. Носильщик пожал плечами и ушел.
Озадаченный, я обогнул здание, вышел на улицу и увидел ее силуэт. Дама в черном, которую мы видели на кладбище Саррьи, садилась в карету, запряженную лошадьми. Она повернулась и на несколько секунд задержала на мне взгляд. Ее лицо скрывала темная вуаль, напоминавшая стальную паутину. В следующий момент дверца кареты захлопнулась и возница, полностью закутанный в серый плащ, тронул лошадей.