Марина
Шрифт:
В сороковые годы Бенжамин Сентис был известен в связи со скандалом на предприятии «Вело Гранелл», совладельцем которого он был. В последнее время, практически разоренный, он вел уединенную жизнь в маленькой квартирке на улице Принсеса, не поддерживая родственных связей.
Глава двенадцатая
Ночью я не смыкал глаз, снова и снова прокручивая в голове рассказ Сентиса. Я еще несколько раз перечитал заметку о его гибели в надежде среди букв и знаков препинания найти некий скрытый смысл. Старик не сказал мне, что
Это открытие меняло местами все кусочки головоломки. Если Сентис обманул меня в одном, мог обмануть и во всем остальном.
Когда рассвело, я все ломал голову над этой историей и ее развязкой. В тот вторник во время перерыва я убежал из интерната, чтобы встретиться с Мариной. Она, в который раз прочитав мои мысли, уже ждала меня в саду с газетой в руках. Хватило одного взгляда, чтобы понять: она читала заметку о гибели Сентиса.
— Этот человек тебя обманул… А теперь он мертв.
Марина бросила боязливый взгляд дом, как будто боялась, что Герман мог нас услышать.
— Пойдем-ка лучше прогуляемся, — предложила она.
Я согласился, хотя меньше чем через полчаса должен был вернуться на занятия.
Наш маршрут привел нас в парк Санта-Амелия на границе с кварталом Педральбес. В центре парка возвышался недавно отреставрированный особняк. В одном из старинных залов ныне располагалось кафе. Мы уселись за столик возле большого окна, и Марина вслух прочитала заметку, которую я уже помнил наизусть.
— Тут нигде не сказано, что это было убийство, — неуверенно заметила Марина.
— Конечно, тут не сказано. Но сама подумай: человека, который двадцать лет жил как затворник, находят мертвым в канализации, без обеих рук…
— Согласна. Это убийство.
— Это больше чем просто убийство, — сказал я напряженно. — Что мог Сентис делать посреди ночи в заброшенном канализационном туннеле?
Официант, протиравший стаканы за барной стойкой, от скуки стал вслушиваться в наш разговор.
— Потише, — прошептала Марина.
Я внял ее просьбе и постарался успокоиться.
— Тогда нужно пойти в полицию и рассказать о том, что мы знаем, — заметила Марина.
— Ничего мы не знаем, — возразил я.
— Скорее всего, нам все же известно больше чем им. Неделю назад таинственная женщина дает тебе карточку с адресом Сентиса и эмблемой черной бабочки. Ты навещаешь Сетиса, который утверждает, что ему ничего об этом не известно, но рассказывает про Михаила Кольвеника и «Вело Гранелл», втянутых в странную историю сорокалетней давности. Почему-то он не упоминает, что принимал непосредственное участие в событиях, и что он и есть сын основателя фабрики, которому Кольвеник после несчастного случая изготовил искусственные руки… А спустя неделю тело Сентиса находят в канализационном туннеле…
— Без протезов… — добавил я, вспомнив, что Сентис не пожал мне руку в нашу первую встречу.
Когда я подумал о его негнущихся руках, меня пробрала дрожь.
— Когда
— Оскар, мы не знаем наверняка, что карточка полагалась именно тебе, и зачем она это сделала, мы тоже не имеем представления. Мы даже не знаем, кто она…
— Зато она знает, кто мы и где находимся. А раз она знает это…
Марина вздохнула.
— Надо сейчас же позвонить в полицию и забыть эту историю как можно скорее, — сказала она. — Мне все это не нравится, к тому же не наше это дело.
— Еще как наше, с тех пор как мы пошли за дамой в черном.
Марина перевела взгляд на парк за окном. Двое детей пытались запустить в небо воздушного змея. Глядя на них, она спокойно сказала:
— И что ты предлагаешь?
Я прекрасно знал, что предложу.
Лучи заходящего солнца освещали церковь на Плаза-Саррья, когда мы с Мариной пошли по проспекту Бонанова в сторону оранжереи. Мы потрудились взять с собой фонарь и коробок спичек. Обогнув улицу Ирадиера, мы пошли по пустынным улицам вдоль железнодорожных путей.
Эхо поездов доходило до Вайвидреры, где растворялось среди деревьев. Вскоре мы увидели переулок, в котором в прошлый раз потеряли даму в черном и обнаружили оранжерею. Мощеная улочка была покрыта слоем сухих листьев. Мы вошли в заросший двор. Растительность, отбрасывавшая студенистые тени, колыхалась на слабом ветру, и меж облаков уже проглядывала луна. С наступлением темноты начинало казаться, что поверхность оранжереи покрывают не заросли плюща, а клубки змей. Мы обогнули здание и подошли к задней двери. При свете спички мы увидели под слоем мха эмблему Кольвеника и «Вело Гранелл». Я сглотнул и посмотрел на Марину. Ее лицо было мертвенно-бледным.
— Это была твоя идея… — сказала она.
Я включил фонарик, и в красноватых отсветах увидел порог оранжереи. Прежде чем войти, мы окинули помещение взглядом. При свете дня оно показалось мне несколько зловещим. Ночью же оно напоминало съемочную площадку фильма ужасов. Луч фонаря выхватил из тьмы плавные очертания посреди строительного мусора. Я шел следом за Мариной, освещая нам дорогу. Влажная почва хлюпала под ногами.
До нашего слуха донеслось леденящее душу пощелкивание сверху: то сталкивались друг с другом деревянные куклы. В центре оранжереи тени сгущались. Я не сразу вспомнил, поднят или опущен был механизм, к которому крепились марионетки, когда мы оттуда уходили. Я взглянул на Марину и понял, что она думает о том же.
— После нас тут кто-то побывал… — сказала она, указывая на скопление фигур, зависшее на средней высоте между крышей и полом.
Над нами покачивалось множество ног.
По спине пробежал холодок: кто-то возвращался, чтобы опустить кукол. Не теряя времени, я направился к письменному столу и передал фонарь Марине.
— Что мы ищем? — тихо спросила она.
Я увидел на столе альбом со старыми фотографиями, взял его и убрал в рюкзак.
— Оскар, этот альбом не наш, и я не знаю…