Мамаев омут
Шрифт:
Соль и спички
Убежав со сбора, Алёша долго бродил один, скрываясь от ребят. Он с горечью и обидой перебирал в уме все те напасти, которые на него обрушились. И за что?.. Но тут Алёша вспомнил областной слёт юннатов и ужаснулся. Если бы люди знали, какой он хвастун и задавака! Мало того, что он сболтнул про тридцать тысяч сусликов, он ещё ни словом не обмолвился на слёте ни про Мишку Чистова, ни про Саню, которая лучше всех ухаживала за поросятами,
Да что хвастовство! Алёша даже был — страшно подумать! — вором. Кто однажды стащил у Феди Четверикова резную можжевёловую палку? Он, Алёша. А кто в другой раз взял из куриного гнезда четыре ещё тёплых яйца и променял их на кедровые орешки? Опять он, Окуньков. А кто… Да мало ли какие проступки мог совершить за свою жизнь человек, которому в этом году уже стукнет двенадцать лет! И вот сейчас все они, как назло, вспоминаются… Уже давно улеглась пыль, поднятая стадом, всё ярче, как начищенный наждаком, блестел вылезший из-за тучки молодой серебряный месяц. Над крышами притихшего села заструились сизые дымки. Они сливались в широкую фиолетовую струю, медленно сползавшую в низину, к реке, из-за которой доносилась протяжная, в два голоса песня. Накрыв реку, дым перебрался на другой берег и потянулся к яркому огоньку костра, блестевшему в дальней роще за рекой.
Алёша вернулся домой поздно. В тёмных сенях он налетел на кадушку и зашиб коленку.
— Так тебе и надо! — злорадно зашептал Алёша. — Не ври, хвастун… не ври!
Не прикоснувшись к приготовленной для него еде, он быстро разделся и юркнул в постель. Вскоре пришла и Евдокия Павловна.
Она уже кое-что слышала о неприятностях, которые постигли её сына, и сейчас, глядя на Алёшу, тяжело вздохнула. «Когда же наконец Алёша образумится, когда перестанет выдумывать? — подумала она с досадой и тревогой. — Растёт, как лопух в огороде. Вот и спать лёг не поевши». Но тут Евдокия Павловна заметила, что освещённый месяцем конец одеяла, под которым лежали Алёшины ноги, изредка вздрагивает.
Присев на край Алёшиной кровати, мать осторожно провела ладонью по взъерошенным волосам сына.
Веки, а затем и губы Алёши начали вздрагивать, в уголках закрытых глаз набежали слёзы. Алёша повернулся к матери спиной.
Евдокия Павловна поправила подушку и, тихонько вздохнув, сказала:
— Вот, значит, какие дела-то, сынок.
Спина Алёши судорожно вздрогнула. Прерывистым от накипающих слёз голосом он с трудом выдавил из себя:
— Нам из обкома письмо пришло… насчёт сусликов…
— …которые ещё бегают в поле… — закончила мать. — Интересно! А ещё что?
— Меня… из пионеров… выгонять будут…
— Вот оно как оборачивается, — покачала головой Евдокия Павловна.
Алёша приподнялся на локте, заглянул матери в глаза:
— А правда, маленький я был такой невыдержанный… ну, прямо сказать, хвастун?
— Это случалось! — усмехнулась
— А вором я был? — с отчаянной решимостью спросил Алёша.
— Что с тобой, Алёша? У нас семья не такая…
— А вот был вором, был! — повысил голос Алецш. — Я знаешь что сделал? Знаешь?.. Эх! Ничего ты не знаешь!.. — И он безнадёжно махнул рукой. — Убегу я…
— Далеко ли? — спросила мать.
— Куда глаза глядят.
— Где можно хвастать? Что-то я про такие места не слыхала. — Евдокия Павловна отошла от Алёшиной кровати, завела будильник. — Спи-ка лучше. Утро вечера мудренее.
Алёша отвернулся к стене.
Проснулся он чуть свет, когда заря только ещё разгоралась над горизонтом. Осторожно, чтобы не разбудить мать, Алёша оделся, отрезал полбуханки хлеба, взял соли, выловил из кадушки десяток огурцов, достал из печурки коробок спичек и всё это уложил в мешочек. Потом забрался на стул и потянулся к висящему на стене дробовику.
— Ружьё не трогай! — раздался спокойный голос матери.
Алёша от неожиданности чуть не — свалился со стула. Потом он схватил мешочек и направился к двери.
— Ухожу.
— Иди, иди, прогуляйся, — чуть приметно усмехнулась Евдокия Павловна. — Щи в сенях будут.
Алёша потоптался у двери, ожидая, что ещё скажет ему мать. Но Евдокия Павловна молчала, и Алёша вышел за дверь.
Утро вступало в свои права. Донёсся звук пастушеского рожка, зафыркал мотор грузовика, кукарекнул петух, запели птицы. Одна из них насвистывала совсем близко. Потом за окном раздался шёпот:
— Алёша! Алёша! Вставай… Ты ещё спишь?
Евдокия Павловна поднялась с кровати и распахнула створки рамы. За окном, прижимаясь к стене, стояла Саня Чистова.
— А-а, птица ранняя! Зачем тебе Алёша ни свет ни заря? — спросила Евдокия Павловна.
— У нас с ним одно дело есть… — шёпотом сообщила Саня. — Очень важное.
— Наверно, рыбу ловить?
— Ага… То есть нет… Что вы, тётя Дуня! Это потом.
— Понятно. А раньше вы червяков накопаете?
— Конечно… То есть нет, тётя Дуня!
— Что же вы, удочки без червяков забрасываете?
— Ну да… То есть нет… — совсем запуталась Саня. — Тётя Дуня, разбудите Алёшу…
— Нет Алёши.
— Как — нет? — Удивлённая Саня заглянула в окно — кровать Алёши была пуста. — Куда же он ушёл?
— А вот это уж мне неизвестно. — Евдокия Павловна пристально посмотрела на девочку. — Что у вас вчера на сборе-то приключилось?
— Да так… ничего особенного, — уклончиво ответила Саня и тут же проговорилась: — А всё равно мы не позволим Алёшу из пионеров исключить… Не дадим, вот и всё… И надолго он ушёл, тётя Дуня?
— Опять не знаю… Может, и надолго, — многозначительно сказала Евдокия Павловна. — Забрал хлеб, соль, спички…