Маленькие тайны
Шрифт:
Не знаю, но я всегда - какие громкие слова, учитывая что захожу всего второй раз - поднимаюсь сюда с замиранием, восторгом, а когда уже стою на досках, залитых красноватым солнечным светом, накатывает еще и трепет, до какого-то стеснения в груди.
Удивительная атмосфера витает в берлоге скрытного художника. Домашняя, теплая... и вообще это место мной воспринимается как частичка Иля. Так и хочется тут остаться если не навсегда, то хотя бы чуть подольше чем можно, и возвращаться как можно чаще. Тут аромат... дома.
– Ты только не бей меня, а если и захочешь, то не очень сильно, - шепнул стоящий позади
В картинах прибавилось. Непонятные, хаотичные - только это их объединяло. Мрачные, угнетающие, черный и серые оттенки разных цветов... и как противовес - яркие росчерки, капли всех цветов радуги, сочные, насыщенные, безумные и так хорошо передающие настрой рисовавшего.
"Кажется, тут кто-то основательно сходил с ума...", - с теплотой подумала, шагая все дальше. Приятно, радостно осознавать, что не только у меня из-за него мозги набекрень и мешанина в голове была. А сейчас там как-то блаженно пусто, снова.
Пальцы скользили по гладким рамам, шероховатым стенам, медленно - потому что я притормаживала, чтобы разглядеть. Шесть штук. И когда только успел?.. Бросила взгляд назад, на Илью - тот стоял возле противоположной стены, подхватив мою привычку подпирать стены и с прищуром наблюдал за мной. Дово-ольный...
Еще несколько шагов вперед, туда, где стояли мольберты. Васильев приведением очутился рядом, когда я заглянула на один из них... и офигела. Темная комната, очертания которой теряются в смазанной черной дымке, большое окно, впускающее лунный свет, играющий серебристыми искрами на волосах спящей и освещает половину ее лица. Когда как вторая прячется в тени и за ладонью. Я как-то с трудом опознала саму себя.
Это... это что, когда я была тут впервые, спала, а эти горланили песни на улице... Округлила глаза и сузила их. За спящими подсматривать? Извращенец. Васильев сразу решительно заслонил собой мольберт, мордой показывая что будет биться до конца. И я махнула рукой, очень и очень смущенная и красная как свекл, наверняка.
Вот же... художник.
А потом, когда Иль понял, что вредительствовать я не буду, усадил меня на край стола, сам присел рядом и положил на колени альбом, взглядом прося посмотреть. И внимательно, с блуждающей улыбкой, наблюдал, как я все больше смущаюсь, паникую и чуть сквозь землю не проваливаюсь. Я не знаю, сколько тут листов. Тридцать? Сорок? И ведь почти все в набросках. Я. Я. Везде я. Лицо, силуэт, набросками, более прорисовано, и безумно живо. Но больше всего было моих улыбок и глаз, выражения которых Васильев передал так, как и сам видел - очень точно.
Он обнял меня за плечи и спрятал лицо в волосах. И я почувствовала спиной, как сильно бьется сердце Ильи. Как и мое. Пальцы, по новому кругу листавшие страницы настолько осторожно, будто они могли рассыпаться от моего прикосновения, не слушались, руки дрожали, а то, что творилось в душе - не передать никакими словами. Нет таких слов. Зато можно по-другому.
Отклонилась, развернувшись к парню, обняла его в ответ и поцеловала, пытаясь выразить восторг, счастье и еще много-много чего.
Как же я люблю тебя.
– Обжора!
Недавно вставший с расстеленной на полу газетки Илья подмигнул, ни капли не
Жесть. Просыпаются дрыхнувшие всю жизнь материнские инстинкты?
Закат быстро догорает и сумерки набегают так стремительно, что практически всегда становятся неожиданностью. Вот как сейчас. Или я просто такая невнимательная? Иль нацепил цветасто заляпанную майку вместо темного свитера, включил свет - не понимаю, как он до этого что-то видел, - и принялся готовиться к рисованию. Новый холст, выбор красок, которыми он уставил всю тумбу, кистей, несколько непонятных баночек, палитра, больше похожая на здоровую доску... Иль снова погрузился в творчество, совсем не замечая устроившуюся за его спиной меня, грызущую уже которое по счету яблоко. А мне нравилось наблюдать, как закусывает губу Илья, задумчиво хмурится, отходя назад или склоняясь над тюбиками. Как из ничего, мазок за мазком, рождается его новый шедевр.
Под конец и у меня самой проснулось небывалое желание попортить бумагу. А все эта атмосфера! И что-то увлеклась. Рисовала я - пыталась, по крайней мере - тыл Васильева и выглядывающий мольберт, но получилось...
– Все, - выдохнул Иль и развернулся. Взгляд быстро переместился на бумажку в моих руках, которую я тут же смяла.
– А у тебя что..?
– крайне заинтересованно. Раз - и бумажка в его руках, а я глупо хлопаю глазами, наблюдая, как Васильев ее разворачивает и рассматривает карикатуру. А получилась именно она.
– Не смей смеяться, - предупредила.
– Это бред.
Неудавшееся "творение" очутилось в одном из ящиков комода. Ну и зачем это ему?
– Хочешь, научу?
– приподнял брови парень.
Перекрестила руки в знаке "стоп".
– Нет уж, совершенно. У меня нет ни капли таланта, а значит и пробовать не надо! Оставляю все на тебя. Закончил уже?
– перевела тему, заглядывая за Васильева.
– Ничего подобного. Но мне уже не хочется - завтра закончу.
– И направился к противоположной стенке, где располагался - или валялся?
– единственный предмет мягкой мебели. Кресло-мешок, в который и рухнул Иль, раскинув руки-ноги морской звездой. А через пару секунд лукаво блеснул глазами из-под растрепанной челки и приглашающе похлопал по креслу. Правда, уселась я далеко не на него.
Поерзав, вытащила из кармана ай-под, размотала провод наушников и принялась копаться в трек-листе. Хотелось послушать что-нибудь... эдакое. И лучше не спрашивать, что я под этим словом подразумеваю. Сама не знаю.
– Кстати, как поживает Максик?
– елейно поинтересовалась.
– Нормально, - подозрительно откликнулся Илья.
– А что?
– Да так... Просто интересуюсь. У вас же такие теплые отношения...
– В смысле?!
– Не думала что можно одновременно и возмутиться, и умудриться задать вопрос.