Макей и его хлопцы
Шрифт:
Андрей Елозин, — говорил тот, скаля оба ряда крепких широких зубов. — Сын собственных родителей, образца 1917 года. Марка революционная, — добавил он и засмеялся. Засмеялся и Макей. Несмотря на излишнюю развязность Елозина, он сразу понравился Макею своей бесхитростной, подкупающей простотою, открытой улыбкой.
Вошедший в это время комиссар Сырцов, взглянув на улыбающееся лицо Елозина и его сутуловатую кряжистую фигуру, тоже не мог удержаться от улыбки и спросил, откуда он родом. Он почему-то ожидал, что тот скажет — «Из Сибири». И точно. Андрей Елозин, стараясь выправить свою сутулую спину, не без гордости сказал, что
— Наверное, с медведем справился бы?
— Отец справлялся. Я не пробовал. Не приходилось. Мы, сибиряки, вообще, народ крепкий, каменный. Пуля, и та нас не берёт — отлетает. — И опять широкая улыбка поползла по его лицу.
Макей рассмеялся, встал, похлопал его по широкой сутуловатой спине и, обращаясь словно за советом к комиссару, сказал:
— Молодец! А?
Продолжая улыбаться, он обратился к девушке, стоявшей позади Румянцева.
— Давайте знакомиться. Вы кто такая? Зачем пришли?
Девушка смело глянула в глаза Макея, но тут же потупилась. Лёгкий румянец залил её пухлые щеки:
— Я Катя Мочалова. Я ненавижу фашистов, они убили моего папу. Он был капитаном парохода «Чапаев». А маму… — девушка вспыхнула, но быстро взяла себя в руки и воскликнула тоненьким–тоненьким голосом:
— Я буду мстить им!
Она стояла с бледным лицом и горящими от гнева глазами. Макей понял, какую страшную душевную муку пережила эта маленькая хрупкая девушка.
— Добро! — только и сказал он и дрожащими пальцами стал набивать табаком трубку.
— Правильно говорит девушка, — заговорил Юрий Румянцев, — мы пришли мстить, а уж если умереть, то с музыкой.
— Ишь, какой любитель музыки! Чтоб ему и мёртвому музыка играла, — пошутил комиссар и, показывая рукой на проходящего мимо окна Ломовцева, на животе у которого висел ручной пулемёт Дегтярёва, сказал:
— Музыка у нас есть. Вон Ломовцев какую гитару несёт.
— А я умею играть на гитаре, — сказала с детской наивностью девушка и, поняв свою ошибку, смутилась.
Она была невысокого роста и хорошо сложена. Широкая шуба скрывала в своих мощных складках её тонкую фигурку. Чуть скуластое лицо с маленьким вздернутым носиком и пухлыми детскими губами, казалось, было всегда готово и к слезам, и к радости: столько в нём неподдельной наивности и детской непосредственности! «В детском саду ей с малышами играть, а она пришла мстить, убивать людей», — думал с горечыо Макей. Она, действительно, хорошо играла на гитаре, пела своим слабеньким голоском пионерские песни. Окончила Могилевское педучилище, готовилась стать педагогом, а стала вот партизанкой. От неё Макей узнал, что близ Кличева гитлеровцы застрелили Лявониху. Хоронить её никому не позволили — так и оставили на съедение волкам, которые стадами бродили вокруг сожжённых деревень.
— Прорвы на них нет, — сказал Макей с горечью не то о волках, не то о гитлеровцах.
— А предал её, Лявониху-то, вот этот субъект, — сказал хрипло Андрюша Елозин и тумаком подтолкнул вперёд невысокого и уже немолодого человека с квадратным лицом, покрытым чёрной колючей щетиной волос. Да и сам он весь какой-то квадратный. Широкие угловатые плечи пиджака его приподняты. Весь пиджак от карманов до хлястика оторочен жёлтой кожей, на ногах тупоносые на толстой подошве ботинки брюки снизу перехвачены обшлагами. Под чёрными косматыми бровями зло мерцают узенькие глаза. И в одежде, и в лице этого человека всё какое-то чужое,
— Обыскать! — приказал Макей, вперив в квадратного человека суровый взгляд своих серых глаз. Человек затрясся и упал на колени.
— Простите! Я вам расскажу всё, только не убивайте.
У него оказалась карта Усакинского леса с отметками партизанских лагерей, были нанесены координаты для артиллерийского обстрела. Он сказал, что через два-три дня начнётся блокада леса.
Макей неистовствовал. Его душила злоба. Он выхватил пистолет с намерением пристрелить шпиона. Сырцов еле успокоил Макея. Румянцев и Елозин попросили позволения задушить лазутчика, как они сказали, голыми руками.
Макей, волнуясь, прошёл раза два по бревенчатому полу землянки, с брезгливостью обходя лежащего на полу человека. Потом он сел за столик и начал о чём-то тихо совещаться с комиссаром. В землянке воцарилось глубокое молчанье. Румянцев и Елозин переминались с ноги на ногу. Катю тихо подозвала к себе Даша, рядом с которой сидел Миценко, зорко наблюдавший за лежащим на полу человеком.
В лагере, за стенами штабной землянки, глухо гудели человеческие голоса. Весть о приведённых Данькой Ломбвцевым людях взволновала всех партизан. Данька Ломсвцез рассказывал что-то, а Иван Свиягин, стремясь не пропустить ни одного его слова, всё записывал и записывал.
Из землянки вывели низкорослого широкоплечего человека в кубанке, низко надвинутой на глаза, со связанными назад руками Он согнулся, сжался, как побитая собака, пряча от взора людей свою грязную душу. Позади шёл Миценко с пистолетом в руке. Андрюша Елозин, Юрий Румянцев и Катя Мочалова вышли из землянки Макея минутой позже. Их сразу окружили партизаны и стали расспрашивать, кто они, кто тот, которого они поймали.
Из кустов, куда увёл Миценко чужого человека, раздался пистолетный выстрел. Катя вздрогнула и побледнела.
— Он застрелил его? Да? — торопливым шёпотом спрашивала она Румянцева, теребя его за рукав.
XIX
Стояла жара. Июньское солнце пекло немилосердно. Такого удушливого и знойного лета, как лето 1941 года, кажется, ещё не было. Воздух от жары как будто струился и колебался и синие дали от этого рябили и зыбились. Лежа в тени пирамидального тополя, молодой белокурый красноармеец с интересом смотрел на это сказочное неправдоподобие. Незаметно для себя он задремал, положив голову на колесо мотоцикла. Вдруг он услышал, как кто-то его, зовёт.
— Румянцев! Чёрт, где ты? Заснул что ль?
Молодой человек сразу вскочил на ноги.
— Слушаю вас, товарищ сержант!
— Вас требует командующий.
Румянцев отряхнул с синего комбинезона прилипшие соринки и широким шагом направился к штабу армии. Генерал–майор давно знал Юрия Румянцева. Вместе с его отцом, тоже генералом, они были на финском фронте, недалеко жили друг от друга в Москве.
— Юра! — сказал командующий, пренебрегая правилами военного обращения и ласково, по–отечески, смотря на высокую стройную фигуру Румянцева, стоящего навытяжку. — Слетай, дружок, к начальнику погранохраны и передай ему вот этот пакет.