Макей и его хлопцы

Кузнецов Александр Родионович

— Его я тоже знал, — сухо, словно на что рассердись, сказал Макарчук. — Вы молода, красива, — продолжал он, и в голосе его зазвучали новые, душевные нотки. — В концлагере вы погибнете. Но прежде чем отправиться на тот свет, вы пройдёте через постели многих немецких солдат, станете жертвой их похоти.

При последних словах девушка едва не лишилась * чувств. Смертельная бледность покрыла её лицо. Макарчук, напугавшись за неё, привстал, но Броня быстро пришла в себя.

— Вот видите, — сказал проникновенным голосом начальник

полиции, — как это ужасно. А я вас могу оградить от всего этого.

— Чтобы сделать меня жертвой своей похоти! — воскликнула девушка, краснея от стыда и гнева. Уткнувшись лицом в платок, она разрыдалась:

— Что с нами сделали! Что с нами сделали! — рыдала она, не видя уже выхода из ужасного положения.

— Что с нами сделали! — прошептал Макарчук бледными дрожащими губами. Отвернувшись, он громко высморкался в платок. Мельком, углом глаза сна увидела голубой с красной каёмкой платок и вздрогнула. Что-то знакомое было в этом платке. Но разве мало на свете таких платков? «Да, но как же этот платок мог попасть в руки палача? Ведь это мой платок!» — думала она, рыдая ещё громче.

Целую неделю водили Броню на допрос к начальнику полиции. Ей угрожали пытками, концлагерем, кричали на неё. Особенно бесновался молодой полицай с чёрным, как у цыгана, лицом, с улыбкой, открывавшей оба ряда редких жёлтых зубов:

— Разрешите, господин начальник, запустить ей под ногти иглы. Хорошее средство! Сразу на всё согласится, — говорил он, скаля свои редкие жёлтые зубы и кося на Броню хитрые смеющиеся глаза.

Чего от неё добиваются? Этого Броня не моГла бы сказать. Начальник полиции требовал, а чаще упрашивал, чтобы она осталась работать у него машинисткой. Им позарез нужна машинистка и, в конце концов, онч силой заставят её сесть за работу.

— Вот «Ундервуд», — говорил устало Макарчук. — Садитесь и пишите! Прекратите истерику. Многие, может быть, обрядились сейчас в чужие перья.

«Как странно он говорит», — подумала Броня. А Макарчук вдруг закричал:

— Садитесь! Делайте то, что вам приказывают.

Броня села за пишущую машинку. Слёзы градом катились по её лицу. Макарчук продиктовал ей какое-то отношение. Смысл его не доходил до сознания Брони. Она автоматически ударяла по клавишам букв. Работа на время отвлекла её от горестных дум.

Постепенно у Брони развилось чувство обречённости и не было дня, чтоб она не плакала. Издали за ней хмуро следил Макарчук. Девушка с ужасом ждала ог него страшного предложения.

Сдержанность Макарчука сначала удивляла Броню, потом даже как-то умилила. Однако чувство настороженности никогда не оставляло её. «Он заигрывает со мною, как кошка с мышкой», — думала она, вскидызая на него свои большие голубые глаза. Стучал «Ундервуд». А он сидел сумрачный, угрюмый, словно сам сатана, замышляющий козни против всего белого света.

Особенно ненавистен ей был начальник полиции тогда, когда терзал жалкого старика–нищего.

«И чего он ему дался?» В самом деле, как только появлялся на главной улице этот бедный старик, его обязательно хватал цепной пёс Макарчука — молодой полицай с цыганской физиономией и редкими жёлтыми зубами. Он вталкивал нищего в кабинет начальника, а сам становился у дверей и уже никого не впускал. Макарчук, словно разъярённый зверь, набрасывался на несчастного старика.

— При новом порядке нет и не может быть нищих! Повешу! — вопил Макарчук.

Девушку в это время он выпроваживал в соседнюю комнату. Но и туда доносился этот ужасный голос. Слов, правда, понять уже нельзя было. В кабинете начальника жалобно ныл старик, гремел Макарчук. Потом начальник хрипел и, видимо, накричавшись досыта, притихал. Даже сами полицейские называли его лютым зверем.

— Эх, лютует! Просто страшно! — перешёптывались полицаи. Ведь и им частенько попадало от него.

Мимо наблюдательной девушки не прошёл незамеченным тот факт, что старика всегда арестовывал Володин, полицай с цыганской физиономией. Втолкнув старика в кабинет начальника, он столбом становился у его двери и стоял неподвижно, грозно бросая по сторонам угрожающие и быстрые, как молния, взгляды.

— Чего хлёбало разинул?! — грубо огрызался он на всякого, кто проявлял неумеренный интерес к тому,, что происходит за дверью. — Проваливай дальше!

XIV

— Ух, устал, — говорил Макарчук, усаживаясь в мягкое кресло и вытирая голубым платочком капельки пота со лба.

— А ты не очень кричи, — советовал ему нищий–старик, улыбаясь в чёрную курчавую бородку.

— Нельзя иначе, товарищ Зайцев, — служба. Служба у меня такая собачья.

— Ну, ладно, служи, — ныл старик притворно. — Хлопцам надо помочь. Помоги!

— Помогаем. На днях ящик с патронами Макею подбросил.

– — Добро. Изох, слышал, растёт?

— Радуюсь за него.

— Передай по отрядам решение подпольного райкома партии: форсировать организацию партгрупп, рост рядов партии. Но принимать лучших.

— Чую, чую. Цемент закладываете, ядро крепите. Без этого нельзя. Эх, товарищ Зайцев, вырваться бы скорее отсюда! — с тоскою в голосе сказал человек в полицейской форме.

— Пора не пришла. Да, я слышал у тебя здесь в плену наша комсомолка?

— Броня, дочь Щепанека.

— Её не знал. Предупреждаю: ей ни о себе, ни о нас ни слова.

— Само собой, товарищ Зайцев.

— Сегодня же разошли по отрядам наше решение и, кстати, вот это донесение Макея о разгроме бацевичской полиции. Оно имеет политическое значение и будет служить средством обмена опытом партизанской борьбы. Ну, выгоняй меня, пора.

— Вон! Чтоб и духу твоего здесь не было! Понятно? — вопил Макарчук, выталкивая старика, тяжело опирающегося на толстую суковатую палку.