Макей и его хлопцы

Кузнецов Александр Родионович

— Как ваша нога, Свиягин?

— Шагает.

Впереди появилась какая-то деревня. Все сразу оживились.

— Это что за деревня? — спросил Свиягин и, вынув блокнот, окоченевшими руками записал название её. Это была Кобылянка. Спустя час в блокноте Свиягина появилась запись: «В Кобылянке разгромили волость, убили двух полицаев и бургомистра волости. Народ радостно приветствовал нас. Пять молодых хлопцев влились в наш отряд».

Едва партизаны обогрелись, — снова в путь. Надо спешить.

Поздно вечером пришли в Рудню. В хату, где сидели за ужином Макей с Сырцовым, вошел Николай

Бурак, а за ним, сопровождаемый Ропатинским и Прохоровым, неизвестный молодой человек. Он был высок и тощ. Бледное лицо его, заросшее рыжеватой щетиной, приветливо улыбалось. Тяжело было видеть улыбку на изможденном лице человека.

— Вот, из соседней деревни, Бартичи, што ль? К нам идёт. Говорит, дело есть до командира.

— Тихонравов?! — всмотревшись в лицо незнакомца, воскликнул Макей.

Это был Владимир Тихонравов, только что перед войной окончивший военную школу, в которой учился в то время двумя курсами старше Макей. Они знали друг друга, но приятелями не были. Встретившись же здесь, бросились друг другу навстречу и обнялись, как братья.

— Ну, как?! Рассказывай, — говорил Макей, обнимая товарища и забрасывая его вопросами.

— Товарищ командир, — вдруг перебил Макея Тихонравов, — в Бартичах бургомистром волости работает бьшший белогвардеец. Такой зверь!

Макей сразу встрепенулся.

— Зверь, говоришь?

— Гадина! Крокодил! — горячо, с ненавистью в голосе воскликнул Тихонравов.

Макей тут же приказал Миценко взять группу Михаила Бабина и уничтожить врага.

— Проводником у вас будет вот он, — и Макей указал на Тихонравова. Заметив недоверчивый взгляд Миценко, он сказал, что это старый приятель и что он доверяет ему.

Уставшие партизаны группы Бабина, не успевшие даже просушить рукавицы, тяжело поднялись с полу.

— Делать нечего, хозяйка, дай кафтан, уж поплетусь, — пошутил Свиягин, поднимаясь с хрустевшей соломы. Тело у него ныло, ноги гудели. Особенно плохо чувствовала себя раненая нога.

— Вы остались бы, товарищ Свиягин, — предложил Бабин, хотя и знал, что Свиягин не останется. С ними пошёл и Алеша Байко.

Группа Бабина благополучно добралась до Бартичей.

— Откройте! — потребовал Миценко. Но женщина категорически отказалась выполнить это требование. Тогда вмешался Алёша Байко. Он сказал что-то по–немецки, а остальные партизаны громко загоготали, подражая немцам. Тогда дверь открылась и в неё сразу вломился Миценко и другие. Вскоре из хаты вышли два партизана и заняли наблюдательные посты. На улице уже толпились любопытные. Среди них слышались голоса:

— Дрожит, поди, гад.

Когда в хату вошли макеевцы, красивая дородная женщина с плачем рухнула на стул. Бледные губы ее на толстом обрюзгшем лице дрожали. Она растерянно смотрела на страшных лесных людей.

— Где муж? — спросил Миценко, хмуря густые брови.

Женщина молчала. Тогда выдвинулся вперёд Володя Тихонравов.

— В подполе, гад, — сказал он и топором, который подал ему кто-то, открыл подпол. Громко крикнул Миценко:

— Вылазь, шкура, гранату брошу!

— Братцы, пощадите! — раздался жалобный голоо из чёрной ямы, и вскоре над полом показалась гладко постриженная с густой сединою голова. В руках у пожилого человека

был револьвер.

— Брось оружие! — приказал Данька Ломовцев, невольно отшатнувшись. Человек словно только что опомнился и, увидев у себя в руках оружие, напугался ещё больше. Он с ужасом отбросил наган и тот громко стукнулся о пол. Староста, дрожа всем телом, вылез, поднял кверху руки и топтался босыми ногами на холодном крашеном полу. Когда он оделся и его стали выводить, женщина вдруг заголосила и бросилась вслед за партизанами, умоляя отпустить мужа. На небе светила ущербная луна, было морозно и тихо. Плач старостихи ни у кого не вызывал сочувствия. По сторонам улицы толпился народ.

— Скулит гадина, — сказал чей-то суровый голос. — А сколько мы через них слёз пролили —не счесть!

— Дядя партизан! — раздался голос мальчика, — вы что с ним будете делать?

— Тебе-то что! Иди спать, пацанёнок!

— Они отца его повесили, — сообщил лейтенант Тихонравов.

— Это ты, дядя Володя? — спросил тот же мальчик, узнав Тихонравова. — Мама! Это дядя Володя! Он уходит в партизаны!

Женщина, которую мальчик назвал мамой, заплакала.

— Не плачь, Гандя, — сказал Тихонравов, — к своим иду, за твоего Василя мстить буду.

Женщина зарыдала сильнее, услышав имя казнённого гитлеровцами мужа.

Ночь была звёздная, тихая и долго еще среди ночного безмолвия Тихонравову слышался голос плачущей женщины.

Владимир Тихонравов случайно остался жив. Крепкий организм и молодость взяли верх над смертью. ТЗ двадцать два года, не свершив ничего, умирать по меньшей мере глупо. И он решил бороться за жизнь. Ведь недаром он комсомолец.

В самом начале войны, будучи контуженным, Тихонравов попал в плен. Его отправили в Бобруйский лагерь для русских военнопленных. Контузия у него вскоре прошла и он начал подумывать о побеге. 7 ноября он задумал бежать. Оказалось, что такое же решение приняли и многие другие. Немцы как-то пронюхали об этом, усилили охрану и решили наказать пленных. Это было чудовищное злодеяние. В ночь на 7 ноября 1941 года фашисты выгнали всех военнопленных из бараков на грязную лагерную площадь, освещенную десятками прожекторов. От ослепительно яркого света, бившего в глаза, ночь казалась беспросветно темной и мрачной. Моросил мелкий холодный дождь. Земля размякла, расползлась. Несчастные люди, раздетые и босые, стояли по колено в холодной грязи. Коченели ноги, дрожало промокшее до костей тело. Невнятно гудели голоса тысяч людей.

— Что они хотят делать с нами? — спрашивали они друг друга.

Вдруг со всех сторон затрещали пулемётные выстрелы и каскад трассирующих пуль ударил в людскую массу. Сначала многие, пожалуй, не поняли, в чём дело. Замертво падающие товарищи, крик и стоны раненых привели их в сознание. Многие инстинктивно стали прижиматься к земле, зарываться в грязь. Вскоре десятками, сотнями несчастных овладел психоз. Одни вскакивали и, прыгая и спотыкаясь через трупы товарищей, бежали на пулемётные выстрелы, что-то кричали и падали замертво. Другие вздымали кверху руки, грозили кому-то, изрыгая проклятья. Кто-то звонким высоким голосом запел «Интернационал», и вот уже сотни голосов подхватили мощные звуки этого великого гимна: