Магнетизерка
Шрифт:
Рим — город, куда ведут все пути. Сия фраза ходит уже не один век. Читая документы, Татищев нарисовал в своем воображении то, что могло произойти с героями этого весьма необычного дела.
Татищев представил дом Жуяни на Марсовом поле в Риме, где под именем знатной полячки графини Селинской стала жить «побродяжка-княжна». Дом стоит уединенно и особняком, прикрытый с улицы небольшим тенистым садом. Ривас подошел к двери и негромко ударил в нее скобой.
Из окна, увитого виноградными лозами, сперва выглянула
— Я с письмом от его высокопревосходительства господина генерал-аншефа графа Орлова, — важно произнес де Ривас.
— От кого? — спросил Чарномский, с недоверием оглядывая де Риваса.
— От его сиятельства графа Алексея Григорьевича Орлова, с личным письмом, — со значением повторил посланец и протянул пакет Чарномскому: — Писано собственноручно его высокопревосходительством генерал-аншефом графом Алексеем Григорьевичем Орловым.
Секретарь судорожно схватил письмо и скрылся за дверью. Через минуту он с вежливым поклоном широко растворил перед де Ривасом двери.
— Простите, не узнал вас сразу. Пожалуйте, милости просим.
Чарномский едва сдержался, дабы не броситься расцеловывать флотского капитана.
Княжна приняла де Риваса в небольшой комнатке на нижнем этаже дома, выходившей окнами в сад. Здесь уже не было ни дорогих штофных обоев и бронз, как в Неаполе или Берлине, ни золоченой мебели, не было и десятков комнат, наполненных поклонниками, которые нетерпеливо ожидают любого ее приказания или хотя бы благосклонного взгляда.
Несколько убогих комнаток, три горничные, секретарь, аббат-иезуит и доктор, — вот и все окружение княжны Таракановой. И всюду, во всех углах — откровенная бедность. Сама «Всероссийская княжна Елисавета Тараканова, принцесса Владимирская, dame d’Azov», пленительница персидского шаха и немецких фюрстов, лежала теперь в чахоточном жару на кожаной софе, прикрытая голубой бархатной мантильей. В комнате холодно и сыро. Языки тощего пламени едва заметны в камине. Верно, «княжна» экономила даже на дровах.
— Благодарю вас за письмо, — произнесла она по-французски и закашлялась. — Я прочла его. Весьма признательна.
На ее щеках выступил нездоровый румянец.
— Прошу прощения, что я принимаю вас так. Я, видите ли, приболела. Как некстати! Впрочем, не будем об этом говорить, все это пустяки по сравнению с вестью, которую вы принесли.
Она привстала и, поправив свои пышные волосы, дружески протянула де Ривасу руку, которую тот весьма почтительно поцеловал.
— Как видите, за исключением самых преданных друзей, — она с благодарностью посмотрел на аббата и секретаря, — едва армия заключила мир с Турцией, меня тут же все бросили, оставив без средств к существованию. Мне надо платить за квартиру пятьдесят цехинов в месяц, но у меня нет ни байока, и мне нечем даже заплатить доктору. Я задолжала за провизию, меня осаждают кредиторы, грозит полиция.
Она снова закашлялась и устремила на
— Но ничего, — вдруг со злорадством произнесла она, — когда Россия признает меня, я все им припомню.
— Ваше высочество, — почтительно произнес де Ривас, величая «княжну Елисавету» так, как ему было велено графом Орловым, и протягивая ей запечатанный шифром графа кредитив на имя банкира Дженкинса, — его высокопревосходительство граф Алексей Григорьевич предлагает вам небольшую помощь, дабы вы не чувствовали себя стесненной в средствах.
«Княжна» схватила кредитив, прочла и вскочила на ноги.
— Безграничный кредит! — «Княжна» со смехом и слезами выбежала в другую комнату. Послышалось громкое, истерическое рыдание. Чарномский вышел следом, а когда вернулся, был крайне взволнован и мертвенно-бледен.
— Ее высочество чрезвычайно вам благодарны, — с чувством произнес он, пожимая де Ривасу руку. — Не знаю, согласится ли она приехать в Болонью, куда приглашает ее граф Орлов, но смею надеяться, что согласится. Ведь ее высочество крайне смела, бесстрашна и… предприимчива. Я был бы очень признателен вам, если бы вы подождали ее решения день-два. А покуда держите все в величайшей тайне.
При этих словах он приложил палец к губам.
Более недели де Ривас и переодетый нищим лейтенант Христенек (на четверть немец, на половину еврей, а в остальном грек), присланный для подмоги Иосифу Михайловичу, посменно следили за домом княжны из австерий напротив ее дома. Поначалу ничего не происходило, «княжну» по-прежнему навещали доктор и аббат-иезуит. Затем она посетила контору Дженкинса, после чего расплатилась с долгами и полиция и кредитор перестали досаждать ей. Однако она и не думала собираться в Болонью.
Татищев оторвался от чтения, поднял голову.
Так вот когда познакомились де Ривас и Христенек, более четверти века назад! А может, были знакомы еще ранее. Незнакомых людей редко посылают для «подмоги» резидентам.
Павел Андреевич вздохнул и снова углубился в чтение. И его воображение, в котором ему отказывали плохо знавшие его люди (а кто мог похвастаться, что знает подполковника Татищева хорошо?), снова стало рисовать в сознании образы и картины, непроизвольно возникающие от чтения сухих строчек.
Дом Жуяни совершенно преобразился.
«Графиня Селинская» стала принимать гостей, держать открытый стол, начала выезжать, посещая то гуляния, то выставки и галереи. Ее красивейший в городе экипаж, а то и саму, наряженную и веселую, бешено мчащуюся на резвоногом скакуне с кавалькадой вновь появившихся поклонников, можно было ежедневно наблюдать на улицах Рима. У ворот дома днями и ночами тесно стояли экипажи, толпы нищих осаждали ограду, глазея во двор и оглашая криками всякое появление «княжны», а паче — ее блестящий выезд. Рим заговорил о сиятельной гостье, как до того о ней говорили Берлин, Венеция и Рагуза.