Магиер Лебиус
Шрифт:
– Ваша светлость, – поторопил бородач. – Руки, пожалуйста…
– С меня довольно ваших побрякушек на ногах, – Дипольд шевельнул кандальной цепью, звякнул об пол.
– Ваша светлость, я прошу вас не упрямиться и проявить благоразумие, – терпеливо сказал тюремщик. – Просуньте руки…
Дипольд одарил его презрительной ухмылкой.
– Неужели кто-то здесь всерьез полагает, что я позволю нацепить на себя еще и это?
Пфальцграф брезгливо глянул на наручные браслеты. Зубастые железные пасти, казалось, только и ждали, когда жертва просунет руки через решетку, когда вложит
– Ваша светлость… – в голосе бородача послышались нотки раздражения. – Руки…
– Не дождешься. Впрочем, если не боишься, зайди в клетку и попробуй сам надеть на меня кандалы, оберландская свинья!
Страж дернулся, будто от удара плетью. Сдержался. С трудом, с явным. И былую невозмутимость все же подрастерял.
– Не принуждайте нас звать мастера Лебиуса, – угрожающе процедил тюремщик. – Если сюда спустится магиер, железо будет вживлено в вашу плоть. Как у того вареного урода.
Бородач кивнул на соседнюю клетку-одиночку. Пфальцграф тоже невольно скосил глаза вправо. И вниз. На ноги притихшего Мартина. Дипольд побледнел. Что, вероятно, было хорошо заметно в свете факелов.
– Вы этого хотите, ваша светлость? – злобно усмехнулся страж.
Нет, этого Дипольд как раз не хотел. Совсем. И проверять, насколько серьезны намерения тюремщиков, у него тоже не было никакого желания. Слишком велик риск: с кандалами, впаянными в кость, далеко не убежишь и свободы не обретешь. Так что лучше подчиниться в малом, дабы не утратить большее.
Пфальцграф поднялся с соломы, заковылял к решетке. Сунул руки меж двух разогнутых прутьев. Стражники чуть отступили от растопыренных пальцев. «Боятся, – со злорадным удовлетворением подумал Дипольд, – все-таки они боятся…» Впрочем, долго радоваться ему не дали.
Рукава грязного камзола сдвинуты к локтям, и…
Щелк-щелк. Неприятный, насмешливый какой-то звук. Наручные кандалы клацнули железными пастями. В голые запястья вонзились тупые, но цепкие зубья. Руки ощутили тяжесть и холод металла. Не привычного "боевого – иного, постыдного металла.
Стражники сразу осмелели. Открыли клетку. Бесцеремонно выдернули Дипольда в коридор. Здесь ловко, в два приема, навесили еще одну цепочку – тоненькую, но крепенькую, соединившую ножные и ручные кандалы. Теперь точно ни побежать, ни размахнуться как следует.
Повели. Поволокли… Совсем уж нелюбезно.
Куда все-таки его тянут? Зачем? К кому? К Альфреду Оберладскому – для потехи? Или к Лебиусу Прагсбургскому – в мастераторию, откуда не возвращаются и где смерть – хуже просто смерти? А может, ограничатся обычной плахой? Нет, это было бы слишком хорошо.
Вышли из темницы. Поднялись по ступеням. Дальше – знакомым коридором с факелами на стенах. И по другому коридору прошлись – с частыми узкими бойницами в стенах. Здесь и без факелов много света. Солнечного света. Так, кажется, много с отвычки…
По пути изредка встречались двери. У одной, на резком коридорном изгибе,
За дверью – лестница. Теперь наверх.
Первый пролет. Длинный коридор, расположенный прямо над темницей. Где-то здесь, если верить Мартину, находится одна из мастераторий Лебиуса. Дипольд напрягся. Но нет. Его вели не в магилабор-залу. Не в эту залу, по крайней мере. Его вели дальше.
И выше.
Не задерживаясь, миновали второй пролет. Опять двери. Две двери.
И снова – дальше. И снова – выше.
Третий этаж. Три двери. И откинутый люк над головой. Квадратный проем неба. И – слепящим потоком – свет из того проема.
Глаза, привыкшие к темничной тьме, заныли, заслезились. Дипольд остановился. Сморгнул несколько раз. До чего же все-таки ярок, оказывается, солнечный свет! Раньше это как-то не замечалось.
– Топай давай! – подтолкнули в спину. – Нечего стоять!
Лестница вывела на башню. На просторную боевую площадку. Отсюда хорошо видны и окрестности замка, и сам замок с курящимися струйками разноцветного колдовского дыма. Дым выходит из окон, бойниц, многочисленных отдушин и уходит вверх почти вертикально, никоим образом не подчиняясь прихоти переменчивого ветра.
На башню, где оказался Дипольд, можно было подняться не только изнутри. Снаружи, с примыкающих стен, тоже ведут каменные ступени. Справа и слева – их пфальцграф увидел мельком. По тем, что слева, можно добраться до ворот. По тем, что справа, – спуститься во внутренний замковый двор.
Мощные каменные зубцы и заборала с бойницами огораживают башенную площадку. У двух бойниц – бомбарды в широких тесаных колодах и десятка полтора каменных ядер.
А в центре, посреди башни – стол. Длинный, уставленный яствами, кубками, кувшинами. За столом – полно народа. Знатные оберландцы, рыцари-вассалы Чернокнижника молча пялятся на пленника. Сидящие – безоружны. Не на войну как-никак собрались – на застолье. Пустует только одна лавка – широкая и длинная. Кто-то, видимо, еще не явился на этот странный башенный пир. И этого кого-то ждут: трапеза еще не начиналась. Интересно. Очень интересно…
Во главе стола в высоком кресле восседает сам Альфред Оберландский. Рядом – по правую руку – Лебиус, прячущий лицо под капюшоном с двумя прорезями. За спиной магиера – стража. Двое. С обнаженными мечами. Позади маркграфа – еще двое. Телохранители обвешаны железом с ног до головы. Настороженные и какие-то напружиненные.
А за четырьмя стражами, в тени глубокой бойничной ниши, предназначенной для флангового обстрела, стоит еще один. СТРАЖ. Голем. Стальной и неподвижный. С колдовской росписью на глухом горшкообразном шлеме. Тот самый, с нидербургского ристалища? Может, тот, а может, и не тот. На темно-синих доспехах Дипольд не заметил следов от турнирных копий остландских рыцарей. Латы как новые. Впрочем, это еще ничего не доказывало: влажный лоснящийся блеск на броне голема мог свидетельствовать и о том, что побитые, исцарапанные доспехи просто выправлены и выкрашены заново.