Магиер Лебиус
Шрифт:
Вскоре стража удалилась. Исчезло факельное пятно, громыхнула дверь, лязгнул засов, и мрак темницы вмиг наполнился гулом недовольных голосов. Одни были возмущены тем, что их камере ничего не досталось. Другие жаловались, что от малой подачки, брошенной за решетку, в этот раз не удалось урвать ни куска. И все в голос осыпали бранью Дипольда и Мартина, которые могли сейчас «жрать вволю, от пуза».
Плененный пфальцграф, однако, уже научился игнорировать эту бессильно-враждебную ругань.
– Мартин, – позвал Дипольд, – что это было?
Чавканье
– Кофмешка, – промычал набитым ртом бывший часовщик.
– Чего?
Сосед быстро прожевал. Судорожно проглотил. Повторил:
– Кормежка. Вы же слышали, ваша светлость, как стража объявляла. Теперь до завтра еды не принесут. А может быть, до послезавтра. А может… В общем, вы бы тоже покушали, раз уж выпали такая возможность.
Совет этот Дипольд пропустил мимо ушей. «Кушать» он привык в иных условиях. И уподобляться скоту не собирался.
– Мартин, а что стражники искали в клетках?
Снова недолгий перерыв в работе челюстей. Шумное глотание.
– Известно что – новых покойников высматривали. Сейчас доложат мастеру Лебиусу. Если ему нужны свежие трупы, мертвецов быстренько заберут и унесут в мастератории.
– А если не нужны?
– Значит, заберут не так скоро. Но я думаю, сильно они здесь завоняться все равно не успеют. Трупаки Лебиусу требуются часто. Для работы, для опытов там всяких магиерских. Что же вы не кушаете-то, ваша светлость?
– Не хочу, – буркнул Дипольд.
– Не хотите? – изумился Мартин. – Совсем?!
Сосед аж подавился недожеванным куском, закашлялся. А с противоположной стороны, слева, вдруг послышалась возня. В совсем уж слабом, не лунном даже – звездном свете, скупо просачивающемся в окошко, Дипольд едва-едва различил знакомую картину. Тощие руки, тянувшиеся из-за решетки. Только не из внешней – из разделительной. Руки сейчас тянулись не к коридору, а в его, Дипольда Славного, клетку.
ГЛАВА 33
Клетка слева оказалась в числе обделенных – туда не была брошена ни одна лепешка, ни одна черствая горбушка, туда не попала ни единая мятая фляга. Возможно, поэтому ее обитатели и забыли так быстро о печальной участи Сипатого. Оголодавшие, ослабевшие, потерявшие человеческий облик, лишившиеся в унизительном заточении остатков гордости и самоуважения, утратившие изрядную толику разума, они не думали сейчас о том, что Дипольд в гневе может, как палки, как сухие хворостины, переломать и их исхудавшие руки о толстые железные прутья. Все они сейчас надеялись на лучшее. На милосердие неопытного новичка. На его неразумность.
– Ваша светлость! Сюда! Пожалуйста! Умоляем! Коли вы сами не хотите! Хотя бы кусочек! Один! Хотя бы! Мне! Мне! Мне!..
Стоя на коленях и лежа на животах, они тянули к нему раскрытые ладони, как нищие с паперти. Стонали – заискивающе-плаксиво-умоляюще. Но при этом настойчиво, громко.
Дипольд бросил в ту
Ближние соседи умоляли и просили еще. Дальние слышали и осознавали, что им-то ничего не перепадет. А потому поносили и «светлость», и облагодетельствованных «светлостью» последними словами.
А Дипольд…
– Нате! Жрите! – в ярости, звеня цепью, Дипольд Славный пинал и швырял ногами (руками прикасаться было мерзко!) вывалянную в грязи пищу. Перепачканные куски летели за прутья разделительной решетки. В растопыренные пальцы, в раззявленные рты.
– Жри-те!!!
Они жрали. Жадно, вырывая друг у друга, дерясь, чавкая. Роняя и вновь подхватывая оброненное с пола, покрытого грязью и нечистотами.
Все!
Кончилось!
Нет больше!
Ни кусочка!
Пфальцграф обессиленно рухнул на солому, на грязное вонючее одеяло. А вокруг выла, бесновалась, изрыгала ругательства и проклятия тьма.
– Напрасно вы так, ваша светлость, – неодобрительно покачал головой Мартин. – Пока кормят, лучше ешьте сами. А то ведь могут и перестать кормить. А силы тут нужны, как нигде. К тому же чем больше вы будете делиться с другими, тем меньше у вас будет покоя. Если вы хотите здесь…
– Не хочу, – глухо процедил Дипольд. – Здесь я не хочу ничего. Потому что мне здесь не место, Мартин! И я здесь не останусь!
Мартин вздохнул с сочувствием:
– Такое бывает. Со многими на первых порах такое случается. Но, к великому сожалению, кому оставаться в клетке, а кому нет, сейчас решаем не мы, ваша све…
Руки пфальцграфа метнулись меж железных прутьев. Поймали, схватили, сдавили горло мастера, дернули на себя, припечатали голову соседа изуродованным лицом к решетке.
– Я! Здесь! Не! Останусь! – тихо, но отчетливо произнес Дипольд в сожженную половину лица, в немигающий глаз, лишенный века, в изрезанное, искромсанное ухо. – Ты меня понял, Мартин? Если нет, я сломаю тебе шею, как сломал руку тому непонятливому мерзавцу, который не пожелал заткнуть пасть, когда его об этом просили. Ты понял? Отвечай?!
– Правильно, светлость, убей Вареного!
Тьма вокруг вновь всколыхнулась и загомонила…
– Давно пора!
Ожившая узилищная тьма все видела и все примечала без света…
– Раздави его!
И чуткая тьма, не разобрав слов, все же расслышала в шепоте-крике Дипольда неконтролируемую… почти неконтролируемую ярость.
– Порви!
И быстро смекнула, в чем суть происходящего…
– Поломай!
Правильно смекнула тьма, что один одиночка, ненавистный всем обитателям общих клеток, готов придушить другого – такого же ненавидимого. И тьма подбадривала, подталкивала, подначивала…