Мадемуазель Виктория
Шрифт:
Когда на мачте бьется черный флаг, тогда без вопросов ясно -- шторм. Тогда сиди жди у моря погоды.
Третий день на море штиль. Третий день нельзя купаться, третий день не крутят кино на вилле.
Скука скучная...
А как здорово было в первые дни! Как весело собирались в Каире -перезванивались втайне от родителей, решали, что брать с собой, а что можно оставить, строили секретные планы. Пионерский лагерь -- не только отдых для ребят, здесь наконец-то нашлась работа и для мам. Мама-Чубенидзе -шеф-повар, целыми днями колдует в кухне-пристройке над шашлыками и чахохбили. Мама-Сукачева --
Ехали в Александрию с песнями, обживали лагерь -- двухэтажный особнячок над морем.
Александрия не похожа на другие арабские города. Здесь много европейцев, целые европейские районы. А главное -- рядом море. Его даже если не видишь, то чувствуешь: и небо шире, и город просторнее.
Александрия вытянулась на косе между морем и озером Марьют. К озеру выходят задворки города, пыльный каменный лабиринт узких улочек. К морю ступеньками спускаются белые особнячки и оранжевые небоскребы.
Сюда не долетает знойный хамсин. Правда, Лешка оказался прав: дышать в Александрии трудно, ветер дует с моря сырой, соленый, белье на солнце не просыхает. Спать ложишься во влажные простыни, зато и сквозь сон слышишь, как вздыхает внизу море.
А самое главное, отсюда и Родина кажется ближе: за Средиземным морем -Эгейское, за Эгейским -- Мраморное, а там и Черное, Одесса.
Далеко в море уходит белый мол. Иногда проплывает над молом и скрывается вдали красный флаг: "Россия" или "Башкирия" уходят к нашим берегам. А может, сухогруз повез хлопок, мандарины, финики...
В русском лагере три отряда: "Подснежники" -- дошколята из Асуана, Исмаилии, Порт-Саида; "Гайдаровцы" и "Валя Котик" -- из каирской школы.
Утром -- настоящий горн. Витька неумело раздувает щеки, вот-вот лопнет: "Вставай, вставай, кровати заправляй!" Потом на линейку в галстуках, с отрядной песней. Линейка под окнами особняка. Чтобы пропеть песню до конца, надо три раза вокруг двора обойти строем. Завтрак под манговыми деревьями. Деревья во дворе лагеря облюбовали под гнездовья птицы. Ни чучел не боятся, ни трещоток. Будят раньше горна. Есть приходится торопливо, иначе получишь поднебесный подарок прямо в тарелку.
После завтрака по крутой улочке вниз, к морю: загорать, глядеть на корабли. Даже черный флаг не помеха, Валентина Васильевна скучать не даст. Когда море расштормилось, устроила конкурс: кто лучшую игрушку смастерит из ракушек?
Выиграл, конечно, Витька. Ничего не клеил, не красил, -- вертел-вертел в руках рапан, положил ушком вниз, пририсовал два черных глаза -- получился ежик.
Однажды купались в большие волны. Растянулись в цепочку, как на Красном море, взялись за руки. И надо же -- опять Светка оказалась рядом. Вика хотела перейти на другое место, но Светка вцепилась в ее руку и так посмотрела... И когда волна ее опрокинула, Светка наглоталась соленой воды, но пальцы не разжала.
Вечером ходили на виллу смотреть кино. Русская вилла -- через забор. "Бессмертный гарнизон" смотрели, и "Операцию "Ы", и еще чего-то...
А теперь ни горна, ни линейки, ни моря, ни кино. Вставай к завтраку и целый день слоняйся во дворе. А над морем -- бесполезный желтый флаг.
Три дня назад до птиц и горна ребят
За три года Вика один раз дождь и видела. Арабы прыгали по каирским улицам, как первоклашки, руки под дождем мочили и лицо им умывали -молились дождю...
Вчера у лагеря появился полицейский. Белый пробковый шлем плавает над забором.
Надоели салочки, надоели прятки, каждый уголок двора изучен и исползан на коленках. Задолго до отбоя ребята собираются в особняке. Сидят в холле, свистят в потолок, тянут время до отбоя.
Скука, скука, скука скучная!
Вика включает смехунчика. Но и смехунчик уже надоел. Сели батарейки, он шипит и скрипит, выдавливая натужно "ххха-а, ххха-а, ххха-а", будто злорадно смеется над всеми ими.
– - Да выбрось ты эту дрянную мыльницу!
– - взрывается Андрюшка Чубенидзе.
– - Заткни ему рот! Вез него тошно!
Но смехунчик не выключится, пока не отсмеется. С подсевшими батарейками он будет шипеть минуты три. Вика прячет его в палате под одеяло, но и оттуда доносится в холл приглушенное злорадное карканье.
И опять все сидят, не глядя друг на друга. Все уже говорено-переговорено.
– - Нет, ребята, -- загорается вдруг Витька.
– - Самое интересное в Ленинграде -- это дворики! Идешь по Мойке или по Фонтанке, дома один к одному прижались. И вдруг -- низенькая такая арка. И ни за что не отгадаете, что внутри! А там -- крохотный дворик, ну, вот не больше холла. Окна в окна, можно соседу напротив руку пожать. Или, смотришь: ходы, переходы -- вот где в прятки бы поиграть... Или фонтанчик посреди двора -- лев, как на мосту Тахрир, а изо рта трубка торчит... А раз зашел я в такую подворотенку, а во дворе Геракл льва душит и богини разные. Вот так... А лучше всего вечером, На улице уже солнца нет, а из подворотни: -- свет, как из паровозной топни...
– - Неправда это, -- говорит вдруг лениво Матрешкин.
– - Как?.. Как неправда?
– - А так. Это тебе папа с мамой рассказали. А тебя на Невский поставь, ты и дома-то своего не найдешь.
Витька медленно наливается краской и вдруг бросается на Матрешкина. Мальчишки падают и катаются по полу, ожесточенно сопя.
Пустовойт и Чубенидзе растаскивают их.
– - Что? Не так, скажешь?
– - кричит всклокоченный Матрешкин.
– - Да ты в Ленинграде своем без году две недели прожил! Дво-ори-ки, фонта-анчики!
Витька хочет сказать что-то трясущимися губами, но вырывается и убегает в палату. В мертвой тишине холла слышно, как он плачет, уткнувшись в подушку.
– - Гад же ты, Матрешкин, -- говорит Пустовойт.
– - Морду бы тебе набить, да лень.
Плохо в лагере. Вот-вот тишина взорвется новой ссорой. От скуки вспоминаются давно забытые обиды.
– - А я знаю, почему на море не пускают, -- заявляет Матрешкин.
Никто не спрашивает -- почему, и он продолжает:
– - В Средиземку акула-людоед заплыла из Атлантики! Жрет всех без разбору.
– - А кино на вилле тоже твоя акула сожрала?