Любовь
Шрифт:
– У нас есть заварка, – сказал Коля. – В шкафу, на верхней полке.
– Ну надо же, – удивился Портнов. – А я думал, кончилась.
– Да ты уже месяц чая не пил.
– Разве месяц? Да, пожалуй… Ладно, пойду, заварю свежий. Что-то чайку захотелось.
Он пошел к двери, но на середине комнаты вдруг остановился, обернулся и сказал:
– Вчера Надя приходила…
Коля ничего не ответил.
* * *
К вечеру небо прояснилось, стало тепло. Прежде чем подойти к дому Лю, Коля погулял немного по арбатским переулкам, посмотрел представление, разыгранное двумя парнями в шутовских одеждах, послушал пару песен мальчика лет пятнадцати, с огромной
Да, с Надей получалось нехорошо. Получалось просто некрасиво. Коля никак не мог придумать теперь, что он скажет ей. Она верит ему, она любит его, она хочет быть с ним. Почему раньше ему казалось, что и он испытывает к ней те же самые чувства? Ведь это было не так, совсем не так. Рядом с ней ему было хорошо, тепло, но не более того. Как мог он принять за любовь душевный покой и симпатию? Как мог не разобраться в себе?
Он ясно представлял Надины глаза, когда (и даже мысленно Коля при этом отводил взгляд) он попросит ее простить его и забыть как можно скорее. Он видел удивление, растерянность, обиду, боль. Мало того, он уже начинал сам переживать все это за Надю и ее будущие страдания уже казались ему невыносимыми. А тут еще мальчик как-то очень удачно взял высокую ноту, и сердце, будто потянувшись за ней, заболело, заныло. Коля приложил руку к груди, ощущая ладонью неровный, глухой и тяжелый стук, и отошел, свернул в переулок. Так идти к дому Лю было дольше, но Коля заметил на Арбате, по пути, других артистов и певцов, и не решился опять бередить душу музыкой. Она всегда действовала на него слишком сильно, слишком, он порой даже думал, что следовало с таким восприятием музыки родиться композитором, а у него и слуха хорошего не было. Напевал что-то иногда, сам для себя, довольно верно, но не более того.
В подъезде Коле встретилась кошка, которая наблюдала за ним, когда его тошнило ночью у помойки. И сейчас она, лишь только заметив его, остановилась, села и уставилась с любопытством, словно спрашивая, как дела, как здоровье, приятель, выглядишь ты неважно, да это и понятно… Коля обошел ее, зачем-то пробормотав «привет».
Поднявшись на третий этаж, он постоял немного у двери в квартиру Лю, еще раз проговорил про себя ее имя и слова, какими хотел бы начать этот вечер с ней, потом нажал кнопку звонка. Минут пять за дверью была абсолютная тишина. Коля позвонил снова, и услышал гулкие уверенные шаги из глубины коридора. «Сосед», – сразу определил Коля, хоть и не видел никогда ее соседа и вообще не знал, был ли он. И оказался прав.
Дверь открыл мужчина лет тридцати, в клетчатой рубашке и синих джинсах, заляпанных краской. Высокий, крепкий, темноволосый, с красивым, несколько актерским лицом. Коля поздоровался и спросил Лю. Сосед чуть улыбнулся и ответил, что ее нет, что она ушла часа два назад и когда вернется, он не знает. Коля поблагодарил и ушел.
Портнов, спасибо ему, дал денег на бутылку вина. Теперь это вино Коля намеревался выпить один, где-нибудь на скамейке. На душе почему-то было спокойно, никакого огорчения от того, что Лю не оказалось дома, Коля не испытывал. Может быть, и на самом деле он еще не был готов к новой встрече. Ведь он так устал за последние дни, так измотал себя депрессией, а роман с Лю только начался, и вполне вероятно, он испортил бы все неловкой фразой, или, того хуже, настроением не в тон ее настроению.
Перочинным ножом Коля срезал с бутылки крышку и расковырял пробку. Большая часть крошек пробки попала в вино, но уж это совсем мало волновало Колю. Он едва сделал первый глоток, как за спиной знакомый голос произнес его имя. Он оглянулся.
– Здравствуй, – с улыбкой сказал Ромашинский, садясь рядом. – Какими судьбами?
– Гуляю, – коротко ответил Коля.
Он
Ромашинскому было лет пятьдесят пять, не меньше. Он и выглядел на этот возраст, или даже старше, – морщинки лучиками у глаз, седина в усах и бородке; только светлые живые глаза его были молодые. Со студентами он общался на равных. В этом никогда не чувствовалось снисхождения, потому, видимо, что Ромашинский сам себя ощущал двадцатилетним. И его «ты» никого не обижало, даже самых надутых и взрослых.
– А я живу неподалеку. Вон там.
Ромашинский махнул рукой в сторону дома Лю, скрытого другими домами, и Коля подумал: вот бы он жил там, вот бы он был ее соседом, а не тот артистический красавец. Тогда можно было бы приходить к нему в гости, стать в квартире своим человеком и каждый день сталкиваться в коридоре с Лю… А впрочем, нет, Коля не имел никакого желания сталкиваться с Лю в коридоре. Если бы в другом месте… Например…
Тут Ромашинский назвал свой адрес – улицу, перпендикулярную почти Арбату, и Колина фантазия тотчас утихла.
– Как дела в институте?
– Ничего. Ничего, Юрий Борисович, – сказал Коля и задумался: а правда ли «ничего»? В последнее время учеба шла со скрипом, было скучно, а творческие семинары вообще надоели. – Скучно только.
– Бывает, – произнес Ромашинский с улыбкой. – Ну а что твой рассказ? Закончил?
– Нет. Новый начал, но пока не получается.
– Получится. Не спеши, старайся почувствовать себя, мысли свои анализируй, даже абсурдные. И не пытайся повторить «Греческого героя». Работай так, будто его не было. Помнишь, мы с тобой говорили о Толстом?
– Смутно. О Гончарове – помню, а о Толстом смутно.
Ромашинский рассмеялся и откинулся на спинку скамейки.
Коля вдруг позавидовал ему, его четкому представлению о жизни, его доброму отношению ко всем и каждому в отдельности заранее, априори. Ромашинский готов был верить и доверять любому, и это при том, что и в юности, и в зрелости натерпелся от всякого рода чинуш и равнодушных. В застойные годы он много писал об одном прозаике, малоизвестном, но очень талантливом. У прозаика вышло всего две книги, членом Союза писателей он не был, жил в маленьком русском городке, провинциальном по самой сути своей, давно и тяжело болел, и единственно жена его всегда находилась рядом.
Ромашинский принимал в жизни прозаика непосредственное участие: привозил ему редкие лекарства, договаривался с московскими врачами об обследовании, помогал деньгами, и главное – сочинял о нем искренние и эмоциональные статьи, что было невыгодно и в материальном смысле, и в смысле карьеры, так как этого писателя официальный литбомонд не любил и потому не замечал.
Коля читал книги прозаика, обе о войне, которую тот прошел от начала до конца. И понимал, почему Ромашинский бьется за него. Так честно и мужественно писали многие прозаики-фронтовики, но у этого были еще тонкость и точность чувств, делавшие его произведения вневременными.
Когда прозаик умер, Ромашинскому было уже за сорок. Он многое мог еще сделать, но уже не на многое мог рассчитывать. Его долго и с удовольствием «ели» собратья по перу; он всех прощал; он говорил о людях только хорошее и всегда находил оправдание любому. Вот чего Коля не понимал и не желал понимать, хотя знал, что в этом была мудрость, свойственная лишь очень чистым и добрым людям. Себя Коля к таковым не относил, а по молодости лет вообще стыдился четких и ясных определений, предпочитая усложнять и чувство, и понятие, и мысль. Так почему-то казалось естественнее.