Любовь
Шрифт:
Барменша дала ему холодную бутылку пепси. Он взял ее за горлышко и пошел к своей кабинке. Боброва с кем-то разговаривала. Коля слышал только ее голос. Она возбужденно рассказывала о вечере поэзии, состоявшемся недавно в…
Коля замер. На его месте сидела Лю.
IV
Позже Коля пытался вспомнить, что было потом, и не сумел. Память сохранила только короткие эпизоды и обрывки фраз, и это было обидно, потому что вечер, безусловно, мог считаться историческим в Колиной жизни. Лю, Люба, Любовь – его судьба. Сейчас ему казалось, что он знал это с самой первой их встречи,
Ночью, расставаясь с ней, он сказал об этом. Лю тихо засмеялась и ничего не ответила, но Коля был уверен, что она все чувствует точно так, как он. Все, что впрямую или косвенно касалось их двоих. Было бы иначе – он проводил бы ее до дома и у подъезда попрощался. Но Лю пригласила его к себе, не выдумывая повода вроде чашечки чая на дорожку, а откровенно сказав, что Коля должен остаться у нее на всю ночь. Значит, почувствовала эту связь между ним и собой, поняла, что не стоит терять время на условности.
Он остался, но в половине четвертого, после второго стакана портвейна, его замутило, и он, не желая, чтобы Лю была свидетелем его слабости, ушел. Во дворе, за помойкой, его стошнило. Сразу стало легче, однако возвращаться к Лю он не решился. Все потом, подумал он, все еще будет потом.
Жаль, что он так много выпил в рюмочной и жаль, что он был там с Бобровой. Вот что он помнил совершенно отчетливо – это глаза Бобровой, причем не в те минуты, о которых теперь и думать было совестно, а в момент прощания у метро. Ирина так же хорошо, как Коля и Лю, понимала: не то что любовного треугольника, а и простой дружеской вечеринки втроем не будет. Мавр сделал свое дело – определил место встречи двух влюбленных – и теперь может уходить. И она смотрела на Колю, словно прощаясь, хотя могла увидеть его уже наутро в институте, и дальше – каждый день. И все же это было именно прощание, в том смысле, который ни для Коли, ни для Ирины не являлся тайной.
Коля тяготился печальным взором Бобровой и желал ей провалиться на месте, если уж она не понимает, что давно пора уйти. До закрытия метро оставалось минут сорок, Лю часто поглядывала на свои маленькие наручные часы, но ничего Ирине не говорила. Вероятно, из деликатности. Коля, во всяком случае, молчал по этой причине. И ночевать бы Бобровой на улице (или в постели с Колей и Лю, поскольку они вряд ли решились бы в столь поздний час оставить ее одну), если бы она не опомнилась вдруг и, кивнув обоим, не побежала к дверям метро.
А они медленно пошли назад, держа курс на Старый Арбат, адрес прописки Лю. Там она жила в небольшой коммунальной квартире, в одиннадцатиметровой комнатке, очень уютной и теплой. Позже, уже лежа в своей кровати, Коля под тихий храп Портнова мысленно бродил по этим одиннадцати метрам, и мысленно же присаживался на мягкий диван, на подлокотник глубокого кресла, трогал пальцем бархатистый толстый лист неведомого растения, живущего в горшке на широком подоконнике, протирал рукавом пыль с полированной крышки стола… Как он хотел бы жить там вместе с Лю – он и себе не признавался. Слишком быстро все случилось. Нежданно-негаданно, он не был готов к такому повороту событий…
* * *
– Ну и вид у тебя, брателла, – сказал Портнов, нависая над Колей.
Коля проснулся, но глаз не открывал, ждал, когда Портновская тень отодвинется в сторону.
Портнов наконец отошел, и Коля сел в кровати, попробовал открыть глаза. Не так-то просто оказалось это сделать – веки накрепко склеились. Пришлось разлепить их пальцами. Портнов противно заржал.
– Да пошел ты… – буркнул Коля, вставая.
В такие минуты даже лучший в мире сосед казался очень неприятным типом. Переселить бы его в другую комнату, к Вяткину, например. Пусть бы там шутил сколько вздумается, а Коля жил бы один и наслаждался своим обществом…
Смех оборвался.
– Пива хочешь? – деловито спросил Портнов.
– Да, – сказал Коля.
Портнов накинул куртку и вышел.
«Пусть себе живет здесь, – подумал Коля, одеваясь. – Такой хороший парень все же. Чуткий, внимательный…»
Чуткий внимательный Портнов вернулся с пивом через десять минут. Коля ножом открыл бутылку и присосался к холодному горлышку как пиявка. Он хотел выпить сначала половину, а остальное через некоторое время, но выпил все. Поставил пустую бутылку на пол, обернулся к Портнову.
– Лучше? – осведомился тот.
– Лучше, – ответил Коля. – А еще есть?
Портнов поколебался, потом достал из внутреннего кармана куртки вторую бутылку и отдал другу.
– Ладно, лечись.
Пока Коля, обливаясь, пил пиво, Портнов устроился на стуле возле стола и покачивал ногой, задевая ботинком Колину ногу. Это действовало на нервы, однако у Коли не было сил отодвинуться. И сказать Портнову, чтоб не пинался, тоже не было сил.
– Теперь чай, – сказал Портнов, забирая у Коли пустую бутылку. – Гусев ставил чайник, я видел. И заварка у него есть.
Сосед Эдик Гусев, прозаик с первого курса, готов был отдать Портнову не то что заварку, а и последнюю рубаху, если б тот попросил. Эдику было лет двадцать пять, он приехал из Брянска, где работал гардеробщиком в центральной библиотеке. Начитавшись фантастических романов, он написал рассказ «Чудовище», про подземных монстров, которые намереваются захватить весь мир. Рассказ напечатали в каком-то областном журнале, и воодушевленный Эдик тут же написал другой, под названием «Два чудовища». Он был как бы продолжением первого. С этими опусами Эдик поступил в Литературный институт, и теперь опять кропал что-то в том же духе. Говорили, что новая вещь его будет называться «Три чудовища», но это, наверное, было шуткой.
Эдик был страшно косноязычен: заикался, проглатывал слоги и слова, шепелявил и картавил. Читал он свои произведения примерно так: «Фода ибывала. Тюдиссе ёбло и зыркло…» (что означало «Вода прибывала. Чудище захлебывалось и фыркало»), и восполнял стилистические и прочие огрехи артистическим мастерством, то есть в процессе чтения строил страшные рожи, шептал, рычал, мычал и повизгивал.
С Портновым он занимался на одном семинаре, очень его уважал и даже хотел третий рассказ посвятить ему, как другу и учителю. Портнов, естественно, никаким другом и учителем Эдику не был. У него своих забот хватало, и друзей тоже. Но кое-какие мелочи Гусеву все-таки позволялись. Так, например, Портнов порой снисходил взять у него в долг рублей тридцать, или хлеба, или сигарет.