Любовь
Шрифт:
– Нет, не оревуар. То есть, подожди минутку. Как себя чувствует Лапшенников?
– Лучше, чем я.
– А ты читал новую пьесу Вяткина?
– Ира, – Коля дружески положил руку ей на плечо. – Гудбай.
– Коля… Знаешь, я тут звонила Анжелине, и она призналась, что ты ей понравился. Приглашала тебя в гости.
– Спасибо, как-нибудь заеду.
– А давай сейчас в рюмочную пойдем? Я перевод из дома получила и могу тебя угостить.
Коля помолчал. Он понял уже, что большое сердце Бобровой теперь отдано ему. Он совсем не хотел ее обижать, но то, что еще пару месяцев назад показалось бы приятным разнообразием, сегодня только пугало. Поэтому ответ напрашивался сам собой. И Коля так и сказал бы, как чувствовал: «Ира,
– Неплохая идея.
Боброва расцвела.
* * *
И по дороге с лица ее не сходила счастливая улыбка. Пока ехали в троллейбусе, она без умолку трещала на бабские темы, потом, уже на улице, стала вдохновенно читать отрывки из своей поэмы про одинокого таксидермиста (Коля знал эту вещь, ее напечатали в прошлом году в маленьком поэтическом сборнике, с невероятным количеством опечаток); потом вдруг умолкла.
Как раз в эту минуту они подходили к рюмочной, и Коля не заметил изменившегося настроения своей спутницы. И до того он не слишком внимательно ее слушал, пытаясь дословно вспомнить последний абзац своего рассказа и уловить его фонетический тон, от которого, как он думал, прямо зависело все остальное – и дух, и лексика, и даже сюжет и образ действий героев. Пока Боброва бубнила рядом, у него все получалось; теперь он почувствовал дисгармонию, сбился с мысли и напрочь забыл только что придуманное предложение, точное и выразительное – им можно было бы закончить первую часть рассказа.
Вздохнув, Коля повернулся к Бобровой. Ее рядом не было. Он остановился, оглянулся. Ирина стояла посреди тротуара, прижав сумку к груди. Взгляд ее блуждал как у тихопомешанной. Пальцы левой руки нервно подергивались.
Подойдя поближе, Коля услышал ее бормотание: «…любит-не любит-любит…»
– Ира, ку-ку, – с улыбкой сказал Коля.
– Ку-ку… – шепотом ответила Боброва.
– Все лепестки оборвала?
Боброва скосила глаза на свою левую руку, отбросила воображаемую ромашку и кивнула.
– Не любит, – горько сказала она. – Э-эх!..
Большая толстая Боброва была так трогательна в эту минуту, что Коля улыбнулся ей мягче, приобнял и, чуть наклонившись к ней, сказал:
– Ну и фиг с ним. Пойдем, пива хряпнем и забудем обо всем.
– И музыку послушаем?
– И музыку.
– И…
– Боброва! – строго сказал Коля. – Никаких «и».
Она засмеялась, взяла Колю под руку и они направились прямо в рюмочную, до которой оставалось не больше двадцати шагов.
Здесь было пусто. Пара за одним столиком, пара за другим, и все. На подоконнике сидел толстый рыжий кот. Деревянные перегородки создавали иллюзию отстраненности от посторонних; из динамика на стойке доносилась тихая музыка – слишком романтическая, слишком чувственная. Чуткая Боброва расширила глаза, раздула ноздри и посмотрела на Колю с такой страстью, что самой стало смешно. Она расхохоталась. Коля тоже. Он вдруг словно освободился от чего-то тягостного, тоскливого, томного, что вообще не соответствовало никогда его характеру и душевному складу, а потому так мучило. За последние месяцы Коля ни разу не ощущал себя настолько легким, почти невесомым. «Вот так номер, – удивленно и весело подумал он. – Абсурд, не может быть…» Однако так быть могло и было – из-за ерунды, дурацкого басовитого хохота Ирки Бобровой Колина депрессия улетучилась, растворилась в душном, чуть дымном воздухе рюмочной.
– Водки, – не спросила, а уверенно сказала девушка в форменном платье, помахивая меню.
– А вот и водки, –
– Само собой.
Щедрой рукой Ира вывалила на стол комок бумажных денег, пересчитала, выяснила, что хватит аж литра на три и две порции пельменей, и заказала для начала два по двести, ну и пельмени, конечно.
Мельком Коля подумал, что вечером ему, возможно, придется тащить Боброву на себе, как на днях Лапшенникова, но отогнал такие мысли. Гулять так гулять. Душа должна быть свободна. Что может этому помешать? Семьдесят пять килограммов поэтессы Бобровой? Конечно, нет. Донести бесчувственное тело до общаги не так уж сложно, Коля это и до Лапшенникова делал, и ничего, не надорвался. Правда, Боброва не жила в общежитие, а где-то снимала, но появлялась у однокурсников часто, и если так уж сложится вечер, Коля без труда найдет комнату, где она могла бы переночевать.
Он посмотрел на Ирину другим взглядом. И на сей раз не увидел ни толстых щек, ни светлых редких, выщипанных в ниточку бровей, ни прыщика на носу. Только ямочки возле уголков губ и удивительный, словно прозрачный, светло-зеленый цвет глаз.
Пока девушка за стойкой разливала для них водку, они смотрели друг на друга, и Коля думал, что вот еще чуть, и можно будет сказать точно, что ромашка Ирку обманула. Но он всегда был реалистом и потому понимал – это экспромт, всего лишь, не более того, ослепительный миг, а завтра все забудется. Вот только она не забудет. Девушки романтичны и доверчивы, такова уж их природа.
Мысли Колины были гадки. Он сам чувствовал, что не надо думать о каком-то там «завтра», которое и наступит ли – неизвестно. Надо жить сейчас, как говорит Портнов, чтобы секунда совпадала с секундой, а не растягивалась и не уменьшалась, в этом гармония.
Он почти упустил уже со всем этим препарированием собственной души тот импульс, потянувший его к Бобровой. Она все смотрела на него, он же начал отводить взгляд. Да к тому же вспомнил некстати, что никогда еще не пил за счет дамы. Впрочем, финансовый вопрос решался просто: завтра Коля намеревался сходить в журнал, получить гонорар за статью и рассчитаться с Ириной за прекрасное сегодня…
И тут девушка за стойкой на полную громкость включила магнитофон; первые же слова – «а не спеть ли мне песню о любви…» – совпали с Колиным настроем; импульс вспыхнул с новой силой, так что Колю даже передернуло от нахлынувшего счастья, невесть откуда взявшегося; девушка принесла пельмени и водку в граненых стаканах. Боброва что-то сказала. Из-за музыки Коля не расслышал. Тогда она подняла стакан, кивнула Коле и отпила несколько больших глотков.
«Не слабо», – подумал Коля и выпил все до дна. Гулять так гулять. Он ощущал в себе столько освобожденных сил, что не сомневался – сегодня можно не сдерживать себя и не считать граммы. Все будет окей, или хоккей, как говорит все тот же Портнов.
Пельмени были вкусными. Обе тарелки опустели за несколько минут. Боброва, перекрикивая музыку, подозвала официантку и заказала еще.
Когда девушка принесла две порции, Ирина вилкой перебросила из своей тарелки в Колину половину пельменей. Коля засмеялся, покачал головой и вывалил ей почти все, оставив себе пять штук. Он не хотел больше есть. Для того, чтобы оказаться сейчас на седьмом небе, ему требовалось только, чтобы музыка играла чуть тише, водки на столе было чуть больше, а день был чуть длиннее.
Ирина накрыла его руку своей ладонью и тут же убрала ее, смутившись. Это мимолетное прикосновение Колю обожгло. Так никогда не было с Надей. И с Аллой, в которую он был серьезно влюблен с восьмого класса вплоть до школьного выпускного вечера. А с Бобровой, некрасивой, далекой от него, чужой и странной, случилось.
Она больше не смотрела на него. Склонившись над своей тарелкой, она уминала пельмени, щеки ее смешно двигались. Коля улыбнулся. Сама того не заметив, Ира съела все, и сейчас возила вилкой по пустой тарелке.