Любовь под прицелом
Шрифт:
Сказать бы ему, что одна ночная поездка по заданию Тихона равна трем его месячным окладам! Не поверит, еще больше разъярится, размахается пудовыми кулачищами…
Нет, не стоит говорить. Нервная система у бати не та, что была в молодости, ее беречь надо, как берегут алебастр, чтоб не замок, не затвердел…
— У Фимки на свидании давно были? — уклонился я от предлагаемой схватки. — Как там она, не болеет?
— Никитушка ей такие сумки таскает — не заболеет, небось, еще пуще рассвирепел отец. — Меня бы так кормили — палкой не выгнали бы из тюряги… А что? Спи
— Малина, — жалостливо всхлипнула мать. — Тюрьма, она завсегда тюрьма. Решетки на окнах, сторожа, несвобода. Кусок в горло не полезет, водица обратно польется, пуховик доской покажется…
— Когда собираются выпустить?
— Никита говорит: на неделе решится. Измотался он, бедный, бегает по начальству, в ноги кланяется… Легко ли сказать: у милиционера жена — в тюрьме…
— Легко или нелегко, — стукнул кулаком отец, — а закон уважать надо. Без него вмиг в обезьян превратимся, на деревья переселимся. Что положено по закону — получи. Хоть жена мента, хоть — министра…
Сидим, беседуем. Мы с отцом переключились на стройку — перестройку, на митинги-демонстрации. Мать с Ольгой, накрыли на стол, тоже щебечут о своем, женском, потаенном.
Наконец, все было готово. Выпили — рюмку, другую, третью, Под хорошую закуску да под ласковое слово, что ж не выпить… Но от второй бутылки я отказался. Отец, немного поколебавшись, спрятал ее на прежнее место, в шкафчик.
В этот момент и раздался в прихожей заполошный звонок, Динь-динь — будто кто-то наигрывал на звонке сигнал воздушного нападения.
— Пожар, что ли? — Отец грузно поднялся из-за стола и, отстранив мать движением руки, пошел к дверям. — В наше время так звонят либо по случаю пожара, либо — бандюг с автоматами и ножами… Вот я их сейчас поприветствую!
Прихватив попутно стоящую около дверей, предназначенную именно для такого случая здоровенную кочергу, он завозился | с замками.
— Батенька, родной, здравствуй! — неожиданно послышался плачущий Фимкин голосок. — Встречай дочь, затворницу невинную!
— Это еще разобраться требуется: винная или невинная, — пробурчал отец, но в его привычном бурчании я различил нотки подавляемой радости. — Проходите, гостеньки, Колька с Олькой последние материнские куски подбирают… Оголодали, небось, а
подхарчиться нечем…
— Эка невидаль — подхарчиться! — густым голосом смеялся Никита. — Мы по дороге магазины да ларьки обшарили, полную сумку приволокли, ешь — не хочу…
Первым в комнату втиснулся Никита, волоча за ручки громадную сумку на колесиках. Следом, припав к отцовской груди и поливая ее на ходу радостными слезами, двигалась Фимка.
Молодцы ребятишки! Не к себе домой из тюрьмы торопились, — к родителям заглянули. Порадовать, успокоить. Хорошая пара, несмотря на внешнее несоответствие!
Мать всплеснула руками, побежала было к дочери, вдруг остановилась в нерешительности и, наконец, свернула на кухню. Ольга — следом. Мать — накормить, приласкать дочку с зятем,
Фимку усадили на почетное место — во главе стола. Обычно его занимает отец, но на этот раз он смолчал, уступил. По одну сторону «именинницы» — Никита. Ухаживает за женой, глаз с нее не сводит. Поудобней пристраивает тарелку, протирает вилки-ножи. Наскучался, бедный, вот и старается услужить.
По другую сторону — подозрительно притихший отец. Не рычит, не взрывается, даже улыбочку пристроил на лицо этакую снисходительную. Я — напротив. То прихвачу кусок жареном рыбы, то подцеплю на вилку огурчик, то отщипну кусок пирога. Оголодал за время ночных поездок, никак не утолить голод.
Мать с Ольгой убирают грязные тарелки, пополняют запас закусок, украшают их зеленью. Поминутно перешептываются, чем еще порадовать дорогих гостей, бегают на кухню, копаются в недрах холодильника.
Никита распаковал сумку и стал выставлять на всеобщее обозрение невиданные деликатесы. Гордится гаишник хозяйственной смекалкой, достатком в семье. Насшибал, небось, за время отсидки супруги штрафов с несчастных водителей… Конечно, но со всех подряд — выборочно. В первую очередь с владельцев роскошных иномарок. Их и пощипать не грех.
— Как отпустили: совсем или на время? — интересуется отец, отправляя в рот солидный кусок балыка. — Закрыли дело или — на дорасследование?
— Подписку дала, — всхлипывает Фимка. — Сказали: понадобитесь — вызовем. Даже на дачу ездить запретили, а уж в другой город — Боже сохрани! Все равно обрадовалась… Никитушка один, соскучился небось, оголодал…
Никита горделиво выпятил могучую грудь. Вот ведь как заботится о муже настоящая жена! Не чета тем, намазанным и изломанным, которых мужья-бизнесмены возят в иномарках.
Вошкин сказал: на Фимке вины он не обнаружил, она проходит по делу свидетельницей…
— Брешет твой Вошкин! — Отец зарычал на манер дико! зверя, которому подкинули кость без мяса. — Свидетелей в кутузку не сажают, под конвоями не водят, подписок не берут. Признайся родителям, паршивка, помогала разбойникам или не помогала? Протоколов я не веду, разных магнитофонов в квартире отродясь не водилось — признавайся смело! Хоть мы с матерью знать будем, кого родили-растили: честную труженицу либо преступницу!
Фимка сжалась, будто над ней занесли плеть. По щекам, не переставая, текли крупные слезы.
— Кончай выступать, батя, — вмешался я, видя, что сестра на краю истерики, когда никакая валерьянка не помогает. — Домой заявилась из тюрьмы, ее освободили, ей сочувствие нужно,
ласка, а не трепка нервов…
— Сочувствие, говоришь, да? — Отец вскочил с места, яростно толкнув ногой стул, и забегал по комнате в поисках курева, которое прятала от него мать. — Где сигареты, Матрена? Сколько раз говорено — не трожь моего барахла! Я кто тебе — собака или хозяин в доме? Подавай немедля курево, а то растреплю все твое кухонное хозяйство!