Люблю мой 'Смит-Вессон'
Шрифт:
На площадке он избежал давки, свернув в одну из спален. Там двое мужчин и три женщины трахались на гигантской кровати, а еще трое их друзей наблюдали за процессом. Один из зрителей снимал все на видеокамеру. Когда вошел Злыдень, парень повернулся заснять и его тоже.
Одним движением Злыдень выбил камеру из рук владельца, и та с грохотом разбилась об пол. Владелец собрался было запротестовать, но увидел, с кем имеет дело. Идиоты на кровати увлеченно продолжали трахаться.
Когда Злыдень достиг дальней двери, в штукатурке над дверной
Сам он выстрелил лишь один раз из пистолета в левой руке и увидел, как от правого плеча Кейта оторвался кусок ткани – его словно выкусило. "Узи" в руке Кейта дернулся, но не перестал стрелять и потому скосил троих зрителей у кровати, но самого Злыдня не задел. Повисла короткая тишина, потом Кейт сполз по стене, и его неуемный палец снова нашел спусковой крючок. На сей раз он застрелил четверых на кровати.
Уцелевший мужчина со съежившимся детородным органом, зажмурившись, прикорнул на полу за кроватью. У Злыдня мелькнула мысль, что, будь у него такой же маленький член, он бы тоже спрятался. Злыдень запер дверь в спальню, и тут же кто-то навалился на нее всем телом. Дверь чуть прогнулась, но выдержала.
Он подошел к Кейту Медина, который беспомощно поднял взгляд. Трудно понять, как пуля в плечо способна сломить такого крутого мужика.
Но реальная жизнь – это не кино. Огнестрельная рана – ужасное испытание и для души, и для тела.
Откинув полу Кейтовой куртки, Злыдень достал из внутреннего кармана увесистый бумажник. Деньги Папаши Чизмена плюс расходы самого Злыдня.
Почти лениво он накренил пушку в левой руке, пока дуло не уставилось в голову Кейта. Потом нажал на курок.
За дверью кричали: бульдожий лай многих рассерженных людей. Злыдень спокойно двинулся через комнату, переступая через мертвых и умирающих.
"Вечного вам блаженства, друзья мои".
У дальней двери Злыдень сорвал и бросил на пол колпак. "Ругеры" он заткнул назад за пояс, а после застегнул плащ. Он вышел из комнаты, миновал маленькую вонючую ванную и вновь оказался на площадке. На пути у него лежала и тихонько постанывала женщина: не то пьяная, не то в обмороке. Подхватив ее, как ребенка, на руки, Злыдень направился к лестнице.
На ступеньках сидели люди, оглушенные тем, чему стали свидетелями. В самом низу тип с безумными глазами размахивал обрезом, от чего все новые волны паники прокатывались по пятидесяти или около того оставшимся гостям.
– Никому не двигаться! Никто не выйдет из этого гребаного дома, пока я не скажу!
Мастерски разыгрывая потрясенного и убитого горем свидетеля, Злыдень, спотыкаясь, спустился к типу с обрезом, женщина у него на руках что-то бормотала.
– Почему? – со слезами на глазах вопросил Злыдень. – Почему?
– Вали отсюда! – раздраженно рявкнул громила, махнув прикладом куда-то в сторону.
Вот как все просто!
Не
Приободренные его примером, за ним потянулись в ночь остальные. С противоположной стороны улицы в дом целился из обреза еще один шестерка – парнишка лет семнадцати с расширенными от страха зрачками. Посреди мостовой лежал мертвый регбист.
– Почему? – вопросил Злыдень, обращаясь непосредственно к парнишке. – Почему?!
Вопрос был вполне логичным, но парнишка не знал ответа. Злыдень сложил к его ногам раненую – точь-в-точь подношение.
– Пожалуйста. Прошу вас. Отвезите ее в больницу. Парнишка кивнул – не слишком заинтересованно.
Он пристально всматривался куда-то за спину Злыдня, на окна здания, где разыгралась трагедия. Злыдень смешался с потоком перепуганных гостей и преспокойно ушел. А в доме мужик с безумными глазами все еще орал:
– Никому ни с места! Никто не выйдет из этого гребаного дома...
По дороге в город Злыдень не мог унять смеха. Он давно уже так не веселился. Только теперь он понял, как ему не хватало убийств, насколько они важны для его душевного и физического благополучия. Для этого он рожден. Дело обстояло как с землетрясениями, цунами и тиграми-людоедами: единственным назначением Злыдня было сокращать народонаселение.
Добравшись до стоянки за "Дивой", Злыдень свернул себе косяк, все еще улыбаясь при воспоминании о шестерке с безумным взглядом, который позволил ему уйти только потому, что он нес женщину. Несколько минут спустя Злыдень вышел из машины.
Когда он закрывал дверцу, в его щеку вдруг уткнулось что-то холодное, и голос над ухом произнес:
– Не шевелись, мать твою! Дешевый ты засранец!
Злыдень застыл как вкопанный.
– Давай назад в машину. Через другую дверь. И помедленнее, мать твою.
Изо рта говорившего несло табачным дымом и чесноком. Когда Злыдень открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, говоривший велел ему медленно переползти за руль. Потом сел сам и захлопнул дверь. Теперь Злыдень увидел, кто это.
Это был Сайрус. Его левое запястье сковывал гипс, нос был залеплен пластырем.
– В чем дело? – спокойно спросил Злыдень.
– А в том, что ты корчишь крутого. Грязно дерешься. Ногой меня ударил, когда я был не готов. Отправил меня в гребаную больницу. Заводи мотор!
Злыдень нашел ключи, мотор заурчал.
– Ты хоть понимаешь, что тебя ждет ужасная смерть?
– Заткнись, придурок! – Сайрус с силой ткнул дулом в щеку Злыдня. – Это ты, мать твою, сегодня сдохнешь. Поезжай.
12
Мне снились рыцари любви,
Их боль, их бледность, вопль и хрип:
La Belle Dame sans Merci, —
Ты видел, ты погиб!