Любители варенья

Незнанский Фридрих Евсеевич

— А у него? — вскинулся Краюшкин.

— Размера на два больше. Он и штаны подвернул, сейчас даже молодежь так не ходит, и рубашка у него в манжетах подвернута была… Да еще в пятнах крови… Я тогда решила, что это его кровь, рана на голове кровоточила.

— Вот это уж отличное наблюдение, — одобрил ее милиционер. — А кстати, наколки не заметили?

— Когда он у меня руки мыл, приподнял манжеты, я видела какую-то татуировку. Да и на пальцах перстни наколоты были…

— Не помните рисунок? — с надеждой спросил Краюшкин.

— То ли крест, то ли еще что… Да, черепа еще были. А что, это имеет значение?

— Каждая наколка у зека имеет значение.

Зашел Васнецов.

— Ну как дела продвигаются?

— Да мы здесь много уже чего узнали, — порадовал старлея Краюшкин. —

Крюкин несомненно сидел в тюрьме. Убийца со стажем. Вот наша свидетельница описала его наколки, одежду с чужого плеча. По всему только что на свободу вышел.

Наталья Петровна тем временем, рассматривая портрет, вдруг сказала:

— У него взгляд был такой… очень острый… опасный… Ну как у вас, — несмело сказала она, обращаясь к Леониду.

Тот только рот раскрыл. А Краюшкин и Васнецов расхохотались. Женщина смутилась и попыталась смягчить свои слова:

— Я хотела сказать, что очень внимательный. Но все равно острый.

Леонид невозмутимо поколдовал над глазами фоторобота.

— А теперь?

— Совсем похож… — удовлетворенно заключила она.

— Вы нам очень помогли, — поблагодарил ее Васнецов и оказал уважение, проводив до двери. — Спускайтесь вниз, вас сейчас отвезут в «Скорую».

Наталья Петровна с некоторым сожалением покинула кабинет, успев уже привязаться к Краюшкину и Леониду. И хотя остроглазый поначалу ей не очень понравился, в конце она уж смирилась с его запахом и даже предположила, что он человек одинокий, как и она, и некому за ним присмотреть в плане гигиены. Она даже замедлила шаги, надеясь, что он выйдет следом за ней и можно будет завязать какой-нибудь непринужденный разговор. Он был с ней так терпелив и тактичен, а Наталья Петровна ценила в людях эти качества. Но увы, Леонид почему-то задержался, а вместо него вышел незнакомый молоденький милиционер и спросил:

— Это вас нужно отвезти в «Скорую»?

— Меня, — разочарованно ответила она.

И уже в машине милиционер вдруг стал расспрашивать, что же с ней приключилось, что понадобилась скорая медицинская помощь.

— А она мне и не нужна. Я совершенно здорова! — немного удивилась Наталья Петровна неподдельно сочувствующему тону милиционера.

— Так зачем мы тогда туда едем? — юноша удивился не менее ее.

— Я там в гостях была, — объяснила Наталья Петровна. — Но теперь уже туда не вернусь, уже поздно, так что везите меня домой, на улицу Одесскую.

Милиционер присвистнул. Ничего себе! Одно дело на угол Аптекарской, он совсем рядом, а другое через весь Новороссийск. Но делать было нечего, велено доставить гражданку свидетельницу по месту требования.

17

Варвара Степановна весь день чувствовала какое-то смутное беспокойство. С утра еще ничего. Пока племянник отсыпался, она возилась по хозяйству, затеяла уборку в пристройке и решила проветрить все журналы, которые у нее накопились за последние лет тридцать. С тех пор как в библиотеку пришел приказ начальства списать некоторые наименования, она самые интересные перетаскала домой, в надежде в старости почитать. Иногда и читала. Но из-за влажности в пристройке от журналов шел неприятный дух сырости. Выбрасывать было жалко, и она собиралась вынести на улицу в ясный день, чтобы их обдуло ветерком. Но руки все не доходили, и как раз утром она надумала разложить свое добро на солнышке. Авось запах выветрится, тогда можно будет перед сном почитать. Хотя за эти десятилетия столько в жизни изменилось… Даже кулинарные рецепты устарели. Никто теперь так не готовит, как советуют древние журналы «Работница» и «Крестьянка».

Племянник Гоша все не выходил из комнаты, и тетка даже почувствовала раздражение. Сколько можно дрыхнуть? Она еще вчера вечером решила, что загрузит его работой по дому на полную катушку. Деньги деньгами, дал — спасибо, она и так не обязана его кормить даром, такого мужика здорового. Но пока Гоша еще найдет работу, если куда-то и возьмут с его многолетней судимостью, надо использовать мужскую силу по назначению. Давно пора ставить новый забор, этот сгнил и покосился, того гляди рухнет. Грядки нужно перекопать. Сэкономит на наемной силе, а то в прошлом году сосед Барабанов прямо озолотился

на ней, пока вскопал ее грядки. Кусты подрезать, старую грушу спилить. Да, еще полы поменять на кухне, тоже подгнивать начали… С утра уже и список составила работ по хозяйству, а этот лодырь все спал. Но лучше бы он спал до завтрашнего утра. Потому что когда она увидела его исцарапанное лицо, да башку в бинтах, ей чуть плохо не стало. Произошло что-то очень нехорошее, раз он весь перебинтованный. Племянник объяснил, что молодые на него напали. Бывает, с этим она согласна. Но зачем он одежду стирал? Вот вопрос. А то, что стирал, ее наметанный глаз сразу заметил. Потому как вчера она ему выдала выглаженную сорочку и джинсы, а сегодня он вышел к обеду в мятой, словно мокрую отжимал, да так и разложил где-то. Но про одежду она не стала уже ничего говорить, не хотелось вызывать у него подозрение, что она за ним следит. Вот же дура! — опять стала себя клясть Варвара Степановна. — И зачем я его в дом впустила? Вот так минутная слабость — жалко все-таки, какой-никакой родственник, — может усложнить ее жизнь. И не просто усложнить, а сильно попортить.

Она покормила его, налив тарелку борща, а то без нее всю кастрюлю и сожрал бы, не поперхнувшись, и опять ушла в пристройку, велев ему убрать в своей комнате постель и посмотреть забор, чтобы определить фронт работы. Конечно, сегодня работник он никакой, ей совесть не позволит раненного в голову заставлять тюкать молотком. Но хотя бы определиться с предстоящей работой он в состоянии? — думала она раздраженно, развязывая веревки на связанных пачках журналов «Юный натуралист» и «Знание — сила».

Племянник Гоша ходил вдоль забора, щупал доски, что-то бормотал под нос. Подергал столбики и даже один подпер доской. Делал вид, что вникает в задачу. Она наклонилась над очередной пачкой журналов и вздрогнула, когда за спиной услышала его голос:

— Если столбики подпереть, забор можно выровнять.

— Это я и сама могла сделать, — сердито обернулась она, недовольная тем, что он так бесшумно подкрался. — Забору уже лет двадцать. Там досок гнилых через одну. Менять надо полностью.

— Охота тебе тратиться, тетя Варя? — буркнул он, стоя перед ней как памятник, засунув руки в карманы обвисших штанов.

— А это уж не твоя забота. Я на забор, может, года три копила.

— Так их можно получше заложить…

— Чего? — не поняла тетка.

— Потратить, говорю, можно поинтереснее. Купи себе шубу, например. Или кровать новую.

— Шуба мне не нужна. Здесь не Север. А кровать у меня хоть и старая, но крепкая. Хочу забор новый!

Он насмешливо взглянул на нее и скривился в улыбке:

— Сделаю тебе забор, не заморачивайся. Хотя считаю, что траты твои — бесполезняк.

Гоша сел на скамеечку у душа, а тетка поняла, что придется привыкать к новым словам. Она взглянула на застывшую, как мумия, фигуру племянника, и тоска подкатилась к сердцу. Чистая мумия — с забинтованной головой, бледным узким лицом и закрытыми глазами. Губы он плотно сжал в узкую щель. Руки сложил на коленях, сцепив пальцы. Краше в гроб кладут… — подумала Варвара Степановна. И опять подступила мысль — не надо было пускать его в свой дом. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, взяла несколько подсохших на солнце, еще теплых журналов и пошла в дом. Машинально заперлась в своей комнате и подумала, что никогда ей не приходилось в собственном доме среди бела дня запираться. Даже когда покойный жилец Юра квартировался у нее, она и на ночь от него не запиралась. Такой спокойный мужик был, работал с утра до вечера, к чаю приносил частенько сладенького… Если бы не был на двадцать лет ее моложе, у них, может, что-то и получилось бы. Хоть годочек пожила бы за мужской спиной, вниманием не обделенная. Жалко Юру… И что его понесло через пути дорогу сокращать? А этот конь двенадцать лет отсидел, чему только там не научился… Ведь невооруженным взглядом видно — опасность от него исходит. А вот какое женское сердце сострадательное: увидела его — худющего, замученного, глаза голодные, вид жалкий, — она сразу и растаяла. Ведь один-одинешенек на целом свете, ничего хорошего в жизни не видел. Всю свою молодость за колючей проволокой провел. Ведь сын ее родной сестры… Не зря говорили мудрые: бойся первого порыва.