Любимая игра

Коэн Леонард

холодно разносилось над редкими танцующими. Бривман и Кранц слишком рано явились. Надежд на волшебство – негусто.

– Неправильный танцзал, Бривман.

К десяти часам площадка была битком набита расфуфыренными парами и с балкона было видно, что вибрирующая музыка будто напрямую подпитывает их покачивание и потряхивание, и они окутывают ее, словно амортизаторы. Бас, фортепиано и ровный ритм щеток почти беззвучно входили в их тела, и те в движении сохраняли музыку.

Лишь откинувшийся назад трубач, выгнувшись от микрофона и устремив трубу к крутящемуся зеркальному шару, мог издать в дымном воздухе долгий резкий вопль, что кольцами спасательной веревки змеился над скачущими

фигурами. Вопль исчезал, как только возобновлялся припев.

– Правильный танцзал, Кранц.

В те дни беспокойного рысканья они пренебрегли множеством общественных демонстраций, но «Золотым дворцом» не пренебрегали. Он был слишком велик. Ничего несерьезного не было в тысяче людей, совершенно погруженных в ритуал флирта, а колеблющиеся осколки отраженного света мчатся по их неподвижным зажмуренным лицам – янтарный, зеленый, фиолетовый. Они не ничего не могли поделать – их впечатляло, очаровывало это обузданное насилие и произвольность системы.

Зачем они танцуют под музыку, удивлялся Бривман с балкона, зачем подчиняются ее диктату?

В начале мелодии они располагались на полу, подчинялись темпу, быстрому или медленному, и когда мелодия заканчивалась, вновь распадались в путаницу, словно батальон, разбросанный фугасом.

– Что заставляет их слушать, Кранц? Почему они не разнесут эстраду вдребезги?

– Давай спустимся и найдем каких-нибудь женщин.

– Сейчас.

– Куда ты пялишься?

– Планирую катастрофу.

Они в молчании наблюдали за танцующими и слышали беседу родителей.

Танцевали католики, франкоканадцы, антисемиты, антиангличане, агрессивные. Они рассказывали священнику все, Церковь их пугала, они опускались на колени в пахнущих воском заплесневелых храмах, увешанных брошенными грязными костылями и гипсовыми корсетами. Все до единого работали на еврейского фабриканта, ненавидели его и ждали отмщения. С плохими зубами, потому что жили на «пепси» и шоколадных пирожных Мэй Уэст [31] . Девушки – горничные или фабричная обслуга. Слишком яркие платья, сквозь тонкую ткань просвечивают бретельки лифчиков. Завитые волосы и дешевые духи. Еблись они, как кролики, а на исповеди священник даровал им прощение. Они были чернь. Дай им шанс, и они сожгут синагогу. Пепси. Лягушки. Французишки.

31

Мэй Уэст (1893-1980) – американская киноактриса. Жила весьма бурной жизнью, многие ее выступления были весьма провокационны. В данном случае, видимо, имеется в виду ее фраза, которую любят цитировать противники диет и ограничения себя в пище: «Слишком хорошо – это просто замечательно».

Бривман и Кранц знали, что их родители – ханжи, и потому старались опровергнуть все их мнения. Преуспели не вполне. Они хотели окунуться в живое, но ощущали в своей радости нечто смутно аморальное – лапать девчонок, гоготать, шлепать по задницам.

Девушки могли бы выглядеть красивыми, если бы не фальшивые зубы у всех.

– Кранц, мне кажется, мы тут единственные евреи.

– Нет, я видел, пару минут назад тут рыскали какие-то пижоны в бабочках.

– Ну, тогда мы единственные вестмаунтские евреи.

– Берни тоже тут.

– О'кей, Кранц, я единственный еврей с Уэллгрин-авеню. Возрази что-нибудь.

– О'кей, Бривман, ты единственный в «Золотом дворце» еврей с Уэллгрин-авеню.

– Важно разграничивать.

– Пошли найдем каких-нибудь женщин.

У одной из дверей главного зала кучковались молодые люди. Они весело спорили по-французски, подталкивая друг друга, хлопая по задницам, сплющивая бутылки

«кока-колы».

Охотники подошли к группе, и веселье мгновенно потухло. Французские парни слегка расступились, и Кранц с Бривманом пригласили девушек, которых выбрали. Они говорили по-французски, никого этим не обманув. Девушки переглянулись между собой и с остальными. Один из французских парней великодушно обнял за плечи девушку, которую пригласил Бривман, и подтолкнул ее к нему, одновременно хлопнув Бривмана по спине.

Они чопорно танцевали. У нее во рту было полно пломб. Он знал, что мог бы всю ночь ее обнюхивать.

– Ты сюда часто приходишь, Иветт?

– Ну, знаешь, так, иногда, развлечься.

– И я. Moi aussi.

Он сказал ей, что заканчивает школу, не работает.

– Ты итальянец?

– Нет.

– Англичанин?

– Я еврей.

Не сказал, что он единственный еврей с Уэллгрин-авеню.

– Мои братья работают на евреев.

– О?

– На них неплохо работать.

Никакого удовлетворения от танца. Привлекательной она не была, но ее национальная таинственность требовала изучения. Он вернул ее друзьям. Кранц тоже закончил танцевать.

– Ну и как она была, Кранц?

– Не знаю. Она не говорила по-английски.

Они еще чуть-чуть побродили, попивая апельсиновый сок, облокачиваясь на балконные перила и обсуждая толпу, что раскачивалась внизу. Воздух уже загустел от дыма. Музыканты играли либо неистовый джиттербаг, либо медленный фокстрот – ничего промежуточного. После каждого танца толпа нетерпеливо зависала в ожидании следующего.

Было уже поздно. Подпиравшие стену девушки и строй одиноких кавалеров на чудо больше не рассчитывали. Они выстроились вдоль трех стен, разглядывая скученных наэлектризованных танцоров безразличными остановившимися глазами. Некоторые девушки искали пальто и собирались домой.

– Никакого проку от их новых блузок, Кранц.

Сверху движение на площадке стало казаться каким-то безумным. Скоро трубач проткнет рогом дым, выдаст последнего Хоуги Кармайкла [32] , и все закончится. Теперь каждый всплеск оркестра следовало оберегать как спасение от конца вечера и тишины. Впитывайте мелодии грез стиснувшимися щеками и закрытыми глазами. В буги-вуги собирайте себе пропитание, словно манну, и замешивайте ее меж телами, что расходятся и сходятся друг с другом.

32

Хоуглэнд «Хоуги» Кармайкл (1899-1981) – известный американский джазовый композитор.

– Может, еще один танец, Бривман?

– С теми же?

– Можно и так.

Бривман еще секунду стоял, перегнувшись через перила: произнести бы истерическую речь перед густой толпой внизу.

…слушайте же, друзья, незнакомцы, я связую поколения друг с другом, о, мелкие людишки бесчисленных улиц, гав, гав, ау, кровь, ваши длинные лестницы лозой вьются вкруг моего сердца…

Спустившись, они нашли девушек с той же группой. Это ошибка, мгновенно поняли они. Иветт сделала шаг вперед, будто хотела что-то сказать Бривману, но один из парней ее удержал.

– Вам нравятся эти девушки, а? – спросил он, главный щеголь на вечеринке. Улыбка скорее торжествующая, чем дружелюбная.

– Разумеется, они нам нравятся. Что-то не так?

– Ну а где вы живете-то?

Бривман и Кранц знали, что от них хотят услышать. Вестмаунт – куча больших каменных домов и цветущих деревьев, они специально устроились на вершине горы, чтобы донимать неимущих.

– В Вестмаунте, – в один голос ответили они.

– Так в этом вашем Вестмаунте у вас там что, девушек нету?