Луна и солнце
Шрифт:
Внезапно рядом с ним появился месье и взял его под руку:
— Пойдемте, Филипп. Мы не должны оставлять моего брата.
Лоррен поклонился, передал Мари-Жозеф Иву и медленно зашагал прочь вместе с месье. Мари-Жозеф умирала от голода и хотела было двинуться за ними, но Ив ее удержал. Все остальные придворные устремились за его величеством. За их спиной на Мари-Жозеф уставился месье Гупийе; лицо его выражало неприкрытую злобу и зависть. Наконец он отвернулся и велел камерному оркестру играть одну из его собственных кантат — элегантную пьесу, начисто лишенную
— О чем ты вообще думала? — напустился на нее Ив.
Пораженная поведением месье Гупийе, опечаленная неодобрением его святейшества, Мари-Жозеф была вынуждена защищаться:
— О том, как угодить тебе и его величеству.
— Неужели ты не знала…
— Откуда мне было знать, что все так кончится? Это же просто пьеска, не более. Малыш Доменико услышал, как я ее играю, и сыграл своему отцу, месье Гупийе услышал ее, восхитился…
«Он ею больше не восхищается», — мысленно добавила она.
— Раньше ты хотела помогать мне! — горячился Ив. — Ты говорила, что хочешь мне ассистировать, и только! А ныне ты предалась рассеянию и легкомыслию!
— Неправда! Я и сейчас хочу тебе ассистировать. Но как я могла отказать королю?
— Ему не следовало давать тебе таких приказаний. Когда его святейшество выразил неудовольствие, он должен был подчиниться, а не…
— Он король и вправе поступать, как ему угодно! Он еще раз оказал честь нашей семье, — конечно, она несравнима с той, которой удостоился ты, но согласись, неужели мне заказано снискать частичку славы? В память нашего отца!
— Отец де ла Круа! Мадемуазель де ла Круа!
На пороге стоял граф Люсьен.
— Боюсь, что его величеству может прийтись не по вкусу ваш спор, — многозначительно произнес он. — Отец де ла Круа, один из королевских… осведомителей может донести монарху, что вы не одобряете его решений.
— Поверьте, это всего лишь семейная ссора, не больше! — взмолилась Мари-Жозеф.
«Наверное, он подслушал, что сказал Ив, — подумала Мари-Жозеф. — Неужели утверждать, что король должен подчиняться папе, — значит совершать государственную измену? Или это значит только разгневать его величество, а это, в сущности, то же самое?»
— Пожалуйста, разрешайте семейные разногласия в другом месте.
— Благодарю вас за совет, граф Люсьен.
«Он не донесет на нас королю, он всего лишь предупреждает, что вокруг немало тайных осведомителей», — с облегчением решила она.
Он холодно поклонился и исчез. Мари-Жозеф, почти лишаясь чувств от голода, думала только о том, как бы поскорее прекратить спор с Ивом и отправиться ужинать. Но брат повел ее вглубь парадных апартаментов. Салон Меркурия был скупо освещен и совершенно пуст. Мари-Жозеф спрашивала себя, могут ли они остаться тут наедине, в обществе одного лишь Меркурия. Вестник богов проносился по потолку: в мерцающем свете свечей, казалось, трепетали перья петухов, которые влекли его колесницу.
— А как же русалки? — напомнил Ив. — Как только я завершу вскрытие, Академия потребует твои рисунки. Ты все успеешь?
— Кантата — это произведение
— Рисунки важнее.
— Я их подготовлю, — пообещала Мари-Жозеф. — Я тебя не подведу. Ты доверял мне в детстве. Неужели сейчас ты не простишь мне один-единственный маленький проступок? Ты мне уже не веришь?
— Ты изменилась, — сказал он.
— Ты тоже.
— Его святейшество недоволен тобою.
— А его величество мне благоволит.
Рука об руку, в полном молчании, Мари-Жозеф и Ив прошли по Салону Меркурия. «Моим рисункам не будет равных, и между нами снова воцарится мир и согласие», — подумала она.
В Салоне Марса месье Гупийе дирижировал сарабандой. Под размеренную музыку посреди зала танцевала одна-единственная пара. Конечно, это был Лоррен, его высокую, стройную фигуру ни с кем нельзя было перепутать. Он и его партнер поравнялись, замерли, повернулись и разошлись в такт медлительной мелодии.
Лоррен и месье танцевали, безучастные к присутствию музыкантов, к взглядам Мари-Жозеф и Ива. Месье поднял взор на своего друга; Лоррен наклонился и поцеловал его. Густые локоны темного парика Лоррена на миг скрыли лицо месье. Плавным, скользящим движением вступая в следующий шаг сарабанды, Лоррен встретился глазами с Мари-Жозеф.
Он улыбнулся ей и как ни в чем не бывало продолжал танцевать.
Ив заторопился прочь из музыкального салона, увлекая за собой Мари-Жозеф, гневно сжав губы и играя желваками на скулах. Он протащил ее мимо бильярдных столов Салона Дианы и остановился лишь на пороге переполненного Салона Венеры, где жадно поглощали ужин королевские гости. Из Салона Изобилия сюда долетали аппетитные запахи, и у Мари-Жозеф сразу потекли слюнки.
Ив не мигая смотрел на нее, и его синие глаза почти почернели от ярости.
— Тебе не пристало присутствовать при таких зрелищах! — произнес он. — Брат его величества пользуется…
— Чем? Месье — добрейший человек на свете. Да что тебя так разозлило?
— Они же целовались! — Ив осекся. — Ты не понимаешь причины моего негодования? Хорошо, тем лучше.
— А почему месье не может поцеловать друга? Лотта же целует меня.
Поначалу это удивляло Мари-Жозеф, ведь любые проявления чувств в монастыре воспрещались. Сестры убеждали воспитанниц, что любить надлежит одного лишь Господа.
Она высоко ценила расположение Лотты и не рассталась бы с ней даже в угоду брату.
— Мужчины не должны целоваться. Впрочем, обсуждать это непристойно. Не будем более говорить об этом.
Мари-Жозеф тяжело было это слышать. В детстве, когда они совершали совместные вылазки на пляжи, болота и поля Мартиники, ничто не могло укрыться от их любопытства. Мари-Жозеф жалела, что брат так изменился. Но и она изменилась: из маленькой девочки, готовой восторгаться братом, следовать за ним повсюду, шалить и проказничать, она превратилась во взрослую женщину, до сих пор готовую восхищаться братом, следовать за ним повсюду, но только не подчиняться ханжеским предписаниям.