Луна и солнце
Шрифт:
— Угождать вы должны не мне, а его величеству, — поправила Скарлатти Мари-Жозеф.
— И его величеству, — согласился синьор Скарлатти.
Мари-Жозеф поцеловала Доменико в щеку.
— Нет на свете того, кому может не понравиться ваша игра, — сказала она мальчику и поспешила обратно в Салон Венеры, в царство благодатного тепла и рассеянного света.
В алькове, полускрытая занавесями и апельсиновыми деревцами, мадам Люцифер устроилась, как в гнездышке, с мадемуазель д’Арманьяк.
«Не забывай, ты всегда, даже мысленно, должна называть ее не „мадам Люцифер“, а „герцогиня Шартрская", — одернула
Из-за занавесей приплыло облачко табачного дыма. Мадам де Шартр с наслаждением затянулась тоненькой сигарой, а потом передала ее мадемуазель д’Арманьяк; та поглубже вдохнула дым и сладострастно выдохнула. Мари-Жозеф захотелось присоединиться к ним, но у нее не хватало смелости.
— А вот и маленькая монашка, — процедила мадам Люцифер.
— Вы совершенно правы, мадам де Шартр.
Мари-Жозеф застенчиво улыбнулась, надеясь, что они предложат ей сигару.
— Полагаете, что она идет исповедаться? — спросила мадемуазель д’Арманьяк.
Дым струился от ее губ, а запах табака заглушал аромат апельсиновых цветов.
— Или исповедать нас?
Мадам Люцифер придвинулась к Мари-Жозеф. Драгоценности на ее корсаже сверкали, затмевая сияние ее безумного взора.
— Вы сообщите о наших прегрешениях своему брату, душенька, или моему отцу-королю?
— Мне не пристало обращаться к его величеству, — возразила Мари-Жозеф. — А мой брат всецело поглощен работой. Он не читает проповеди и не исповедует.
— А какие еще не приличествующие духовному лицу науки он изучает? — спросила мадемуазель д’Арманьяк уже более дружелюбным тоном.
— Мой брат не изучает никаких наук, не приличествующих духовному лицу!
— Ах, какая жалость! — вздохнула мадемуазель д’Арманьяк. — Подумайте, мадам де Шартр, скольким грехам можно было бы предаться с таким красивым священником!
— Сейчас подсчитаю, моя милая, — и я могла бы совершить на один грех больше, чем вы.
— Полагаю, на два больше, ведь вы же замужем!
Обе дамы рассмеялись. Мадемуазель д’Арманьяк передала сигару мадам Люцифер, и та проскользнула за апельсиновые деревца.
Глашатай остановился на пороге Салона Марса и трижды ударил о паркет жезлом:
— Званый вечер начинается!
Мадам Люцифер за рукав увлекла мадемуазель д’Арманьяк с глаз долой.
Показался его величество, возглавлявший процессию свиты в Салон Марса, на вечерние увеселения. По правую руку шествовал его святейшество. Ив шествовал слева — рядом с королем и папой, даже превосходя положением короля и королеву Англии, следовавших сзади. Мари-Жозеф была столь поражена, что замерла на пороге, открыв рот, и лишь в последнее мгновение, спохватившись, отпрянула и присела в глубоком реверансе.
Его величество остановился. Перед нею появились его белые шелковые чулки, красные башмаки на высоких каблуках, ноги, некогда славившиеся безупречной формой и малым размером ступни, но ныне жестоко истерзанные подагрой.
— Мадемуазель де ла Круа, — строго вопросил король, — от вас пахнет табаком?
Она поднялась. Вспомнив о
— Это обычай, принятый на Мартинике, — сказала она, ни в малой мере не солгав.
— Это языческий обычай, — сурово поправил Мари-Жозеф его святейшество, — заимствованный у американских дикарей.
Он стоял совсем близко и мог бы милостиво протянуть ей руку и дать поцеловать перстень, но он не удостоил ее этой чести.
— По крайней мере, гнусный. Я не одобряю курения, особенно когда курят дамы, — промолвил Людовик. Он печально вздохнул. — Курение мне по душе еще меньше, чем фонтанжи, но пользуюсь ли я при собственном дворе хоть каким-то влиянием? Я вижу, вы привезли с собой один ужасный обычай, а другой, не менее ужасный, переняли уже здесь, во Франции.
— Прошу прощения у вашего величества, — прошептала она, сжавшись под его неодобрительным взором.
Его величество прошествовал дальше, но, поравнявшись с апельсиновыми деревцами, отвел ветви тростью, обнаружив за ними мадам Люцифер и мадемуазель д’Арманьяк. Облачко сигарного дыма, выплывшее из-за апельсиновых деревьев, окутало его величество и его святейшество.
Мадам Люцифер с вызовом воззрилась на них и лишь спустя несколько секунд соизволила сделать реверанс. Его величество грустно покачал головой с отеческим неодобрением и направился далее, в музыкальный салон. Придворные устремились за ним. Шартр, смущенный молодой супруг, не удостоил опозоренную супругу взглядом.
Мари-Жозеф гадала, что думает его величество о ее поведении и думает ли вообще, угодила ли она ему, защитив его дочь, или разгневала его своим невинным обманом.
Мадам Люцифер, проворчав гнусное ругательство, отбросила окурок на сияющий паркет и принялась посасывать обожженный палец. Пол под непотушенным окурком зашипел. Одно мгновение — и воск расплавится, а сигара опалит дерево.
Граф Люсьен подбросил сигару тростью и отшвырнул ее в серебряную кадку с апельсиновым деревцем. Судя по выражению лица, это происшествие не столько обеспокоило, сколько позабавило его. Все понимали, что мадам Люцифер могла бы избежать немого королевского упрека, если бы соображала быстро, под стать графу де Кретьену. Хотя Атенаис де Монтеспан славилась проницательностью и остроумием, ее дети от Людовика не унаследовали сообразительности.
Поравнявшись с Мари-Жозеф, Лотта быстрым движением увлекла ее за собой, в стан придворных. Она даже не пыталась скрыть, как ее развеселил афронт мадам Люцифер, и злорадно хихикала. Мадам, за долгие годы лучше научившаяся скрывать свои чувства на публике, едва слышно усмехнулась, но потом сжала губы.
— Какая вы сообразительная, умница! — воскликнула Лотта. — Какая вы смелая!
— Я только сказала правду! — возразила Мари-Жозеф.
Когда она проходила мимо мадам Люцифер, та, все еще посасывая обожженный палец, злобно уставилась на нее. Если Мари-Жозеф и надеялась услышать от нее благодарность, то удостоилась всего-навсего хмурого подозрительного взгляда.