Ломка

Леснянский Алексей Васильевич

— Вот придёт Андрейка Спасский и всыплет тебе по первое число, — говорили матери нашкодившим малышам и, знаете, действовало, потому что любой трёхлеток на селе приблизительно с годовалого возраста ни в грош не ставит выдуманных Кощеев Бессмертных и опасается скорее старших братьев и сестёр, которые уважали городского, а уважение в несмышлёной детской головке — всё ещё синоним боязни.

О таком положении дел Андрей не догадывался. Его заботили другие проблемы. Во-первых, надо было съездить к отцу и попытаться выбить деньги — огромную по меркам провинции сумму. Во-вторых, "отвести", как выражалась его бабушка, поход, где будут произнесены последние слова перед намеченным бизнес-прорывом. В-третьих, разыскать хозяина компании "Морис" и постараться заключить с ним соглашение, устраивающее обе стороны. В-четвёртых, собрать ребят и обсудить с ними совместную работу с отрывом от штаб-квартиры. В-пятых, нужны были весы, машины, прицепы, ящики и много чего другого. Он надеялся, что с любым неучтённым фактом или форс-мажорным обстоятельством они справятся по ходу дела. В-шестых…

Это "в-шестых"

нравилось Андрею больше всего, но и пугало его. Ему хотелось, чтобы его друзья стали капитанами и перенесли новые веяния на почву других деревень, в которых, безусловно, тоже жаждут сдвигов. Он с щемящим восторгом в сердце мечтал о том, что те, от кого все давно открестились, начнут своеобразную артподготовку перед немыслимым доселе общим выступлением, должным охватить целые регионы. Для этого требовалось одно: пример горстки людей из отсталого по всем социально-экономическим показателям субъекта Российской Федерации. И если всё получится, то он, Спасский Андрей, позаботится о том, чтобы о кайбальском образце узнали люди. Национальная идея, поиском которой занимаются лучшие умы, примет чёткую форму через самых, что ни на есть, обыкновенных носителей, — заурядных, ничем особо не выделяющихся парней. Попытка — не пытка. Главное верить в себя, а также в то, что ты не болтик, отвалившийся от динамо-машины, а большой важный механизм в механизме громадном.

— Ты закончил с поливом? — крикнул Саньке Андрей, вырвав за думами все сорняки на морковной грядке и даже немного самой морковки.

— Да вроде бы.

— Завтра — в город! Чую, что будет бой!

***

Антон Спасский был в прескверном расположении духа. В семейных трусах он утопал в кожаном кресле, и его изрядно выпирающий живот, не прикрытый рубахой, сейчас сильно напоминал не испещрённый проливами и плоскогорьями полуглобус. Однако, для точности описания следует отметить, что от макета планеты сохранилась большая половина, потому что там, где по всему располагается студёная Арктика, легко можно было поставить стакан с горячим чаем, не опасаясь какого-либо крена, грозящего на гладкой как яичко поверхности полуглобуса настроить пупырчатых гор и, в конечном счёте, растопить ту ледяную область, которую называют Антарктидой. Но как раз этого Владимир и не боялся, потому что какой дурак захочет без весомой на то причины подвергать опасности северный полюс, а тем более местами и без того тёплый южный.

— Лучше, наверное, теребить указательным пальцем пуп земли, который здорово сохранился, несмотря на все тектонические перипетии при моём рождении, — наверняка бы сказал Владимир, если бы узнал, какие сравнения мы осмелились употребить.

— Нет, — ответили бы мы ему, предварительно согласовавшись с политической картой мира, — это не пуп, а пупок, обрезанный как и у всех при рождении. И вообще тут должно располагаться пресноводное озеро Байкал, а не пещеристая выемка после пересохшей лужицы.

— Привет, папа. У нас с Санькой к тебе дело, — без предисловий сказал Андрей.

— На мильён рублей? — улыбнувшись, спросил отец.

— Нет, всего лишь на двести тысяч, дядя Антон, — сказал Санька.

— Ну и шутники вы, ребята. У меня итак проблем хватает, да ещё вы тут лезете с дурными просьбами.

— Нам действительно нужна эта сумма — позарез. Хотим открыть собственный бизнес. Мы всё просчитали, — уверенно произнёс Андрей.

Он стал туманно распространяться о том, как они хотят поставить дело. Округляя затраты до минимума, он возносил до небес ожидаемые барыши, с самой выгодной стороны расписывал ребят, с которыми предполагал заняться бизнесом и, в конце концов, так увлёкся, что переключился на сельское хозяйство, которое вот-вот, через годик другой, словно ртутный столбик в градуснике, начнёт подниматься и достигнет таких высот, что получится кризис перепроизводства, и надо будет выходить на глобальные рынки. Воображаемые вагоны и зачем-то именно белые теплоходы, украшенные разноцветными треугольными флажками, устремлялись во все уголки света. Слаборазвитые страны, бойкотировав продукцию Штатов, с распростёртыми объятьями принимали у себя наших предпринимателей и, апробировав картошку российского производства, сразу же находили её более качественной по сравнению с аналогичными образцами конкурентов с Запада. Успеху не мешало даже то обстоятельство, что русский картофель почти сплошь приходил с сухой гнилью под кожурой — зато, как не безосновательно утверждали наши, она практически не пахнет и не имеет никаких сатанинских биодобавок внутри.

— Не получишь и рубля, — сказал отец.

— Если не дашь, уйду из дому, — парировал Андрей.

— Скатертью дорога, дитятя. Можешь идти на все четыре стороны. Никто не держит.

Андрей побелел как полотно. От волнения в его глазах полопались сосуды. Вновь, растопырив свои мерзкие щупальца, зашевелилась в душе гордыня; захотелось нагрубить отцу, но титаническим усилием воли он удержал себя от необдуманного шага. Таким образом, в запасе ещё оставалось несколько шансов. Он решил бороться до конца, даже если придётся унижаться, выклянчивать деньги, так как его мимолётные амбиции могли приостановить развитие и становление, как минимум, десятка людей его поколения и подставить под удар намечающуюся кампанию. Единственное, с чем он не мог согласиться, так это с тем, что свидетелем его позора может стать брат:

— Саня, выйди. Мне надо поговорить с отцом один на один.

— Я понял, — сказал Санька и вышел.

— Посмотри на меня, папа. Внимательно посмотри

на своего сына. Мне девятнадцать лет, но я ни разу не подвёл тебя. Я благодарен тебе за то, что ты воспитал меня, но молодому птенцу пришло время пробовать крылья. Знаешь, для чего ты копил свои капиталы?.. Для того, папа, чтобы на двадцатом году жизни к тебе зашёл сын, и ты не отказал ему, потому что за ним стоят силы, способные сотрясать империи до основания. Не вставай у них на пути, иначе ты погубишь сыновей своих правнуков, и род Спасских придёт в запустение. Ты думаешь, что Бог простил нам цареубийство? Нет, он не простил! В наших с тобой жилах, хоть и разбавленная, но всё ещё течёт кровь захудалого дворянства, примкнувшего к большевикам. Наш прадед Юзеф, достопочтенный польский шляхтич, продал Россию, а нам с тобой её выкупать. Белая эмиграция, спустя 86 лет со дня кровавых событий, никакой ответственности за страну не несёт, потому что древние фамилии — вот всё, что от неё осталось. Мы же с тобой разговариваем на русском языке, и, значит, нам восстанавливать попранную честь замаранных в грязи родов. Гражданская война, развязавшая братоубийственную резню, схрумкала табель о рангах, перемешала в своём поганом рту целые сословия. Чафкая от ненасытности, она проглотила, переварила и извергла из себя тех, кто когда-то гордился тем, что он дворянин; и тех, кто корил судьбу за то, что он крестьянин. Великая Октябрьская Социалистическая Революция удобрила русскую землю человеческим навозом, в перегнивающей жиже которого страна копошилась семьдесят лет, не зная роздыху, наваливая новые кучи на старые… А 41-ый должен был принести России не смерть, а спасение. Страшная, чудовищная трактовка, но это так. Трусливые рабы, загнанные в угол тридцатыми сталинскими, ушли на войну, чтобы за четыре года, ежеминутно сталкиваясь со смертью, вернуться смелыми решительными людьми и выступить единым фронтом против ненавистного диктаторского режима. Только не говори мне, что мы по-пластунски доползли до Берлина, благодаря примостившимся за спинами войнов освободителей заградотрядам. Это ложь! Не говори, что всех сколько-нибудь достойных загнали в лагеря, потому что при демократическом строе недовольны сотни, а при тоталитарном — все. Разве не видели наши солдаты и офицеры, как живут в Европе? Прикрывая грудью друзей от вражеских пуль, они показывали спины, когда горстка негодяев сажала за решётку побывавших в плену; боялись протянуть руку помощи семьям отверженных; устало кряхтели, но подчинялись, когда чекисты врывались в их дома, и целые народы, оставляя нажитое добро, теряя детей, запихивались в вагоны и перевозились за тысячи вёрст на необжитые места. Мы — мужественный, но рабский народ! Это страшно! Это позор! — Голос Андрея достиг высшей степени накала. — И после всего сказанного, папа — я прошу всего лишь двести тысяч вместо того, кто обязан был бы заплатить по счетам, но уже умер.

— Над тобой хочется посмеяться, но на глаза почему-то наворачиваются слёзы. Возьми деньги в сейфе. Как видишь, твой отец вовсе не каменный.

Антон Владимирович увидел, как розовые пачки, перевитые крест-накрест банковской бумагой, стали неряшливо рассовываться сыном по карманам. Он устало улыбнулся и мысленно попрощался с деньгами. Потом Антон подумал, что страна, должно быть, дошла, если молодые люди, игнорируя радости, которые дарует легкомысленная юность, пускаются в невообразимые предприятия, чтобы хоть как-то заглушить муки даже и не своей совести.

— Андрей, ты полагаешь, что ребята, о которых ты говорил — оценят тебя, полюбят за то, что ты хочешь для них сделать?.. Или нет, не так выразился. Будут ли они хотя бы тебя уважать?

— С недавних пор я перестал нуждаться в их уважении, понимании, а тем более любви… Я, папа, Честь имею… До последнего времени я играл по правилам, заставлял себя думать по правилам, не говоря уже о том, что поступал по правилам. Совсем недавно один старик сказал мне, что наступили последние дни. Он, безусловно, не далёк от истины, так как в его словах мне послышалась воля самого Господа, уставшего от нескончаемых распрей между людьми, озлобленного на нас за жутко неверное истолкование свободы, которую Он дал народам… Но я не разочаровался в людях, и Господь теперь подождёт. Он будет наблюдать за тем, чьё подточенное червями сомнений нутро, станет возобновлять законы, записанные первыми христианами со слов самого Богочеловека. Как ты думаешь — это нарушение промысла Божьего?

В глазах отца застыл ужас. Слушая сына, он часто глотал слюну. Казалось, что адамово яблоко, скорее обычного перекатывавшееся по горлу, должно было вырваться из-под кожного покрова и раздробить массивную челюсть отца.

— Ты давно к этому пришёл, Андрей?

— Нет. С каждым часом я понимаю всё больше и больше. Зло ведёт к краху человечества, и это осознаёт даже само зло. Оно понимает, что, растлевая души, подминая под себя континенты, порабощая сомневающиеся или чистые умы — нарушает баланс, взятый за основу существования нашей планеты. Следовательно, подводит итог и своему пребыванию на земле. Таким исходом осталось бы довольно уставшее от борьбы добро, но не хитрое, полное сил, цветущее зло. Сегодня в подземельях ада, в зловонных клоаках, где на медленном огне поджариваются человеческие души, — идёт повышение квалификации злых сил. И верховодит сим действом сам дьявол, штампуя завуалированную нечисть, а затем выпуская её в мир под видом сектантов, лжепророков, чародеев и прорицателей. Сатана хочет сохранить равновесие во что бы то ни стало. Господь уничтожит землю в одну секунду, как только увидит, что большинство людей подпало под влияние мнимых спасителей. Но чтобы сохранилась планета в том виде, к которому мы привыкли, надо без помощи Всевышнего самим изгнать прислужников сатаны.