Ломка
Шрифт:
— Не за что, гражданин.
— Мне — в лагерь, — твёрдо сказал Гражданин.
— Удачи!.. А мне в деревню, — ответил тот, кого назвали Человеком.
Спасский вернулся на стоянку, лёг возле костра и уснул. Ему снились регионы, сидевшие за круглым столом и обсуждавшие проблемы государства. Председателем была, как обычно, Москва.
— Говори, 18-ый, — сказала она.
— Э-э-э, уважение, слышь, имей. Что ещё за 18-ый? — с акцентом сказала Чечня.
— Ты с общака деньги сосёшь. Сколько можно это терпеть? — продолжила Москва.
Регионы
— Не нападай на Чечню! Она итак изранена.
— Боюсь, что не открою велосипеда, если скажу, кто на самом деле частенько прикладывается к общаку, — лукаво улыбнувшись, заметила Новосибирская область.
— Врёшь! — завопила столица и затопала ногами.
— Сама призналась, — буркнула Новосибирская область и водворилась на место.
— Смотри, как председателя-то нашего разнесло, — шепнул Питер на ушко Ленинградской области. — А на Якутию смотреть страшно. Одни кожа да кости остались. Ещё чуть-чуть, и Москва заболеет язвой желудка от переедания.
— А ты, конечно, так этого хочешь, Санкт, — сказал Татарстан, потому что очень уж громко произнёс Питер последнюю фразу.
— Вовсе нет. Я ей даже свои таблетки для похудения дал. Ты разве ничего не слышал о питерских таблетках?
— Много побочных эффектов, — уверенно заявила Калмыкия. — Невозможно предсказать, как они поведут себя в организме.
— Куда надо, туда и поведут, — начал защищаться Петербург. — Других таблеток у меня просто нет, так что не обессудьте.
— А ты, таки, в инструкцию по употреблению побочные эффекты внеси, — осмотревшись по сторонам, вклинился в разговор Еврейский автономный округ.
— Ишь чего захотел? — с недовольством произнёс Питер. — Хочешь, чтобы их брать перестали? Нет, я не враг сам себе. А так годика, эдак, четыре мои таблетки по стране нарасхват будут.
— Или семь, — вставила словечко Калмыкия.
— Хотелось бы, но не уверен, — мечтательно произнёс Питер.
— А не уверена, что мне нужны таблетки для похудения, однако, — сказала Якутия, еле ворочая языком. — Мне бы для ожирения. Это Москва вон какая, а я вон какая. Мне бы в весе прибавить.
— В политическом? — спросила Новгородская область о наболевшем.
— Нет, просто в весе прибавить, — ответила Якутия и упала в голодный обморок.
Только никто не заметил, как потеряла сознание Якутия, так как в зале всесильный Кто-то вырубил свет.
— А-а-а! А-а-а! Веерное отключение! За неуплату! — от страха перед темнотой закричал солнечный Краснодарский край.
— Чё ты орёшь на всю Ивановскую? — спокойно сказал Хабаровский край, привыкший к таким казусам.
— А на кого мне прикажешь орать? На всю Питерскую что ли?
— Дальневосточным регионам покинуть зал заседания! Свет из-за них потух! — закричала Калининградская область.
— Отщепенка! — сделали контрвыпад Дальневосточные регионы.
— А от вас всех нелегальной
— Но мы её не едим! Посмотри на нас! Мы же в рубище одеты! — наперебой заголосили Дальневосточные регионы.
— Спокойно, дамы и господа. Почему не слышно Москвы? Чего это она притихла? — произнёс Дагестан.
— Да здесь я, — отозвалась мать-и-мачеха городов русских. — Вы дебоширите, а ведь по мне за кордоном о вас судят.
— А я предпочитаю, чтобы по мне о тебе судили, долгорукая ты моя, — очнувшись на холодном полу, сказала Якутия и самостоятельно поднялась, потому что знала, что кроме неё самой её никто не поднимет.
— Давайте устроим дискотеку, — предложила Мордовия. — Пусть Дальний Восток выходит из зала, а потом снова входит в него. Получится светомузыка.
— Или светопреставленье, — съязвила Пензенская область.
— А где возьмём магнитофон? — спросила Вологодская область.
— В Вологде-где-где-где, в Вологде-где, — пробасил Красноярский край.
— В до-о-оме, где резной палисад, — подтянула Хакасия.
— Нет, таких песен нам не надо, — сказала Москва. — У этого дуэта, право же, нет голоса. Какая-то лебединая песня выходит.
— Есть у нас право голоса, а лебединые песни в твоём репертуаре, — рявкнул Красноярский край.
Под впечатлением от услышанного всесильный Кто-то растрогался и включил свет. Края, области, республики запрыгали от радости и захлопали в ладоши, радуясь подачке. Хорошо, что они резвились и от этого вспотели, иначе бы почувствовали, что в зале отключили отопление.
Андрей проснулся в холодном поту. Его колотило от озноба. Он поднялся с земли и, пошатываясь, пошёл к речке. Ему на пути попался Гадаткин.
— Доброе утро, Андрей… А чё с твоей головой? Когда уже успел мелирование сделать? — осипшим голосом спросил Володя.
— О чём ты? — вяло удивился Андрей.
Гадаткин продрал заплывшие глаза, внимательно посмотрел на голову Спасского, и ужас застыл на его лице:
— Да ты седой!.. Ё…пэ…рэ…сэ…тэ… Что с тобой сделалось? На твои впалые глаза страшно смотреть.
— А ты не смотри на меня… Ты вместе со мной смотри… вперёд, — задыхаясь на каждом слове, произнёс Андрей.
— Сколько тебе лет?
— Андрею — девятнадцать, Спасскому — тысяч пять.
— Что я могу для тебя сделать хотя бы?
— Постриги меня наголо, чтобы никто, слышишь, никто и никогда не пожалел меня за то, что я седой от любви к людям.
— Или упрекнул, — задумчиво сказал Володя.
— Молоток. Ты всё правильно понял… А почему ребят не видно?
— Да дрыхнут, чертяки, — ответил Володя. — Вчера перебрали малость.
— А мы вот бодрствуем с тобой, хотя это спорный вопрос.
— Надо в лагере убраться. Смотри, сколько мусора после вчерашнего осталось. Банки, бутылки, бумажки везде валяются. Никакой культуры пития. Обыкновенная пьянка, как обычно.