Ломка

Леснянский Алексей Васильевич

Разобщённая Россия даст миру свои Фермопилы — битву, которая должна состояться спустя десять лет после Марафона. У него не вызывало сомнений, что в недрах народа подрастают сегодня свои спартанцы, которых не купишь, не запугаешь и не обманешь. Вооружившись мечом справедливости и прикрывшись щитом народной правды, они примут бой за всех против многих, как это случилось тогда — в Древней Греции.

Запахнувшись в плащи цвета зари, триста человек легли костьми, завалили ущелье своими телами, но не сдались. Леонид пошёл на бой с персами, когда вся Спарта вместе с нерешительным советом старейшин отмечала один из многочисленных праздников. Он не учинил мятежа против кучки негодяев, из личных амбиций отсрочивших общее выступление, не воспользовался своим авторитетом военачальника, чтобы взять с собой как можно больше людей и тем самым расколоть город на подчинившихся и не подчинившихся Совету. Он покинул Спарту с горсткой храбрецов, чтобы показать

Греции, как от отваги немногих будет решаться судьба целой страны. Обороняя узкий проход Фермопильского ущелья, они затоптали конницу, превратили "бессмертных" Ксеркса в "смертных", доказав миру, что со свободой в сердце жить легко, а умирать ещё легче. Каждый спартанский гражданин, проткнутый ли мечом, пронзённый ли стрелой, раздавленный ли колесницей, умирал за что-то только своё и при этом за что-то общее, которое даёт ему это "своё". Пав смертью храбрых, они заслонили собой ту зародышевую модель демократии, которую воспримет Россия через две с половиной тысячи лет, и которую тоже надо будет отстаивать.

Ничего не изменилось со времён Древнего Мира. Если читатель вдруг подумает, что в 480-ом году до нашей эры спартанцы вышли против внешнего врага, то автора этой книги надо гнать из рядов писателей, как не умеющего ясно выразить свою мысль. А ещё для пущей профилактики закидать его камнями, чтобы не разбрасывал на страницах своего произведения словесного помёта и двусмысленной чепухи. А также побить, как следует, но не до смерти, а дабы понял, в какую область ему следует удариться, чтобы принести максимальную пользу обществу, и где не будет какого-либо вторжения в человеческую душу, которое он предпринял, решив опробовать себя на литературной стезе. Он хоть и молодой, но всё поймёт и отправится, куда глаза глядят. Например, вытачивать на станке болванки, чтобы самому не прослыть болваном; или кур начнёт разводить на золотые яйца, которые затем будет бить-бить, и ничего не добьётся, потому что, когда предоставлялась возможность, не написал о том, что триста человек вступили в бой не против миллионного войска Ксеркса, а за… За объединение раздробленной Греции.

Глядя на Саяны, Андрей думал о том, как преломится достоверный факт из истории Древнего Мира на почве российской действительности, и он боялся. Но не за тех, кого будут травить за правду, словно волков; эти сделают свой выбор, как однажды его сделал он — Спасский. Парень опасался за идеи, которые с подачи коррумпированной верхушки превратятся в преступные. Народ ведь опять может поверит в ложь. Власть тут же перекроет дыхательные пути свободы, как только почувствует угрозу для себя, только те, кто выйдет на арену борьбы, не остановятся. Сначала наивные и трогательно верящие в идеалы демократии, они замкнутся в себе от всеобщего неодобрения и откроют террор. Такого будущего Андрей опасался больше всего, но не сомневался, что оно наступит, если господин ВВП будет продолжать и дальше удваивать ВВП за счёт нищего населения. Там, в просторных коридорах вседозволенности даже и не подозревают о том, что дали стране 90-ые. В то время как партноменклатура привыкала к новой кормушке, в стране продолжали рождаться дети, которыми никто не занимался. Часть из них забрала наркомания, часть преступный мир, но третья и самая главная часть читала теперь уже никем не запрещённые книги, впитывала в себя самую разную информацию, чтобы к 2005-ому, 2010-ому году вырасти в людей, которые превыше всего будут ценить осведомлённость, свободу и одинаковые для всех законы, позволяющие личности полностью раскрыться в любой сфере деятельности. Ещё часть (и их тоже немало) будет готова побороться за тех, о ком он подумал выше. Итак, по его мысли, к 2010-ому году касте "воров" придёт на смену каста "строителей", которую будет прикрывать каста "войнов".

— "Господи, дай терпения русским спартанцам. Они уже на подходе… Как-то их встретит Россия? Тюрьмами? Заказными убийствами?.. Не исключено".

— Андрей, о чём думаешь? — спросил Володя.

— Всех не пересажают. Не передушат всех, — улыбнулся Андрей. — Мальчики и девочки, которых они не принимали во внимание, превратились в юношей и девушек. 80-ый, 81-ый, 82-ой, 83-ий, 84-ый, 85-ый, 86-ой, 87-ой, 88-ой, 89-ый, 90-ый, а скоро и 91-ый, 92-ой, 93-ий, 94-ый, 95-ый, 96-ый, 97-ой, 98-ой и 99-ый годы рождения обнаружат себя.

— Постой-ка, постой-ка. Куда размаслался? А как же 79-ый? Я, например, с 79-ого.

— Пионером что ли успел побывать?

— Успел, — а чего такого?

— Ничего, просто станешь им во второй раз.

— Ну-у-у.

— Баранки гну… 79-ый заносится в числовой ряд с…

— 6.05.79 — ого, — произнёс Гадаткин.

— С мая включительно. Быть по сему.

***

Спасский давно не спал так хорошо, как в эту ночь под открытым небом. Сень сказочного кайбальского леса успокоила его, отогнала тревоги, зарубцевала душевные раны, которые с восходом солнца вновь должны были вскрыться и

закровоточить. Ему снилась мама, которую он безмерно любил. Он ни разу не признался ей, что она является самым дорогим для него существом, потому что только по отношению к ней он считал излишним открытое проявление чувств. Он всегда был холоден с ней, а особенно в последние годы. С семнадцати лет он начал выстраивать стену между ней и собой, и делал это сознательно, как будто хотел уберечь их обоих от глупой, как ему казалось, привязанности. Он мечтал о том дне, в который она его полностью разлюбит, чтобы идти вперёд без оглядки назад, без боязни причинить ей боль. Андрей решил, что она не должна страдать, если с ним вдруг что-то случится; а для этого нужно было создать между ними глухую стену взаимного отчуждения, и он старался, искусно пренебрегая ею. Она задавала ему вопросы, а он оставлял их без ответа. В этом и заключалась его любовь к ней. Если бы он только знал, сколько ночей она проплакала, чувствуя, что теряет сына. Глупец, он думал, что ему удалось осуществить задуманное, потому что, наконец, наступили дни, когда она перестала докучать ему днём, а ночью (он не мог видеть её и слышать) подходила к его кровати, поправляла на нём сбившееся одеяло и разговаривала сама с собой, убеждая себя, что разговаривает с ним. Со своими жестокими мерками он не понимал того, что материнская молитва с благоговением принимается Девой Марией, у которой тоже был сын. А чтобы о чём-то просить Божью Матерь, она должна была знать, чем живёт её земное продолжение, но она даже не догадывалась и мучилась от этого. На смену цивилизациям приходят другие цивилизации, и только материнская молитва за своё дитя всё также неизменна, проста и в простоте своей бесконечно сильна.

Андрей проснулся от резкой боли и почувствовал, что к его горлу приставлен нож.

— Подъём, тварь! Это был твой последний поход, потому что сегодня я перережу тебе глотку. И попробуй только пикни, сволочь.

Андрей узнал Бакаева Сергея.

Спасский шёл впереди, Бакаев позади. Когда они отошли на значительное расстояние от лагеря, Бакаев приказал своему пленнику остановиться и связал ему руки за спиной.

— Помнишь погромы? — спросил Бакаев.

— Да, — твёрдо прозвучал ответ.

— Тогда ты опозорил меня, и за это умрёшь.

— Да, ты прав, — рассеянно сказал Спасский. — Я готов и не боюсь смерти, потому что тебя, как я понимаю, не купишь.

— Решил посмеяться надо мной?

— Нет, что ты, — спокойно ответил Андрей.

— Ну и гад же ты! — затрясся от негодования Бакаев. — Я же прикончу тебя… Тебе конец, крыса.

— Хороший конец — делу венец, Сергей. Я всё успел, меня на земле уже ничто не держит, кроме твоей медлительности. Не томи, кончай со мной скорей, потому что больше мне нечего передать людям, а мешаться под ногами я не хочу.

— Ты — кретин! — заревел Бакаев. — Жизнь дорога всем!

— То, что я кретин ты сказал не первый, но уже точно последний. Сегодня не я умру, а ты.

— Ошибаешься, Спас, — засмеялся Бакаев. — Этот Достоевский абсолютно прав. Есть дрожащие твари на вроде тебя, а есть право имеющие на вроде меня.

— Выходит, ты уже прочитал его книгу? — с недоумением произнёс Андрей и почувствовал, что в кровь стал выбрасываться адреналин.

— Не до конца, но смысл понятен: мочи всех, кого считаешь нужным мочить.

— А-а-а, а-а-а. Господи, за что мне? Чем я прогневал тебя? За что-о-о?

— Ты не умрёшь! — начал издеваться Бакаев. — Ты сдохнешь как собака! Все в деревне знают, что ты не умеешь плавать. Такой большой, а топор топором. Видел когда-нибудь утопленников? Они такие опухшие, что на них страшно смотреть. Всем будет противно стоять рядом с твоим гробом, но никто и виду не подаст, что ему блевать хочется. Ты будешь омерзительным, и на второй день тебя забудут.

— Серёжа, — подавленным голосом произнёс Андрей.

— Чё Серёжа? Ну чё Серёжа? Измена появилась — да?

— Нет, — прошептал Андрей. — Нет… Книги нельзя читать до половины… Их надо полностью…

— Это твоё личное мнение, которым ты уже ни с кем не успеешь поделиться. Хватит на меня так смотреть, умри хотя бы как мужик.

— "Мама, мамочка, прости меня. Я всё сделал не так. Я запутался, мамочка, — думал Андрей, когда Бакаев вёл его к речке. — Некому теперь будет заботиться о тебе, ведь меня скоро не станет. Почему я один у тебя? Почему в запасе не осталось братьев и сестёр, которые обеспечили бы тебе достойную старость?.. Мама, а что такое любовь? Я даже этого не знаю, мама. Этот парень думает, что он убьёт меня… Нет, я сам себя… Я не позволю, чтобы он взял грех на душу через меня. Это будет самоубийство, мама. Я скажу Господу, что это самоубийство, и Он мне поверит. Сегодня я видел тебя во сне. Ты даже не представляешь, какое это счастье видеть тебя во сне, мама… Речка уже близко. Ещё вчера я глядел на неё и радовался, а сегодня она принесёт мне смерть… Осталось двести шагов… Солнце встаёт… Я застану восход, мама… Хорошо, что меня не станет на рассвете, потому что до ночи ещё далеко… Нет, я не всё рассказал. Не всё…