Ломка
Шрифт:
— "Боже, я посеял межнациональную рознь. Я опять во всём виноват. Никудышный я человек", — думал подавленный Андрей, не желая слышать, как с каждой секундой усиливались возгласы: "Убирайтесь к чёрту, черномазые! — Как же это?
Дикая мысль осенила Андрея, и он улыбнулся. Растолкав мужиков, он прорвался к Белову, на которого уже никто не обращал внимания и сквозь зубы процедил:
— После того, что ты только что натворил, попробуй только чего-нибудь вякнуть. А сейчас смотри, на что я вынужден пойти, чтобы перекрыть твоё безмозглое
Не дожидаясь ответа от Митьки, Спасский, работая локтями, приблизился к азербайджанцу, нанёсшему Белову удар. Зловещий крик, вырвавшийся из Андрея, привлёк к себе внимание:
— Чего ждём, мужики?! Россия для русских! Бей их! Мы, активисты русского национального единства, давно призываем народ объединиться против черномазых!
— Фашисты, — понеслось с разных сторон.
— Кто там сказал — фашисты? Не стесняйтесь! Я вижу, что вы готовы присоединиться к нам! Изгоним иностранцев с нашей территории! Сотрём эту мразь в порошок! Пошли вон с наших рубежей! — с искажённым от злобы лицом закричал Андрей и плюнул в лицо злополучного азербайджанца.
— Мы тебе не ровня, молокосос, — услышал Спасский прокуренный бас сзади и заполучил толчок в спину.
— "Нашлись люди", — подумал он, распластавшись на полу.
Загудело от встряски тело, грызла обида за несправедливое страдание, но миссия ещё не была закончена, и Спасский зарычал:
— Тот, кто меня толкнул, — ренегат! Таких перво-наперво уничтожать будем!
— За такие слова получай, сволочь. Не ожидал я, что страна, победившая фашизм, породит выблюдков на вроде тебя! — прогрохотал всё тот же бас.
— На себя посмотри, урод, — с трудом выдавил из себя Спасский, понимая, что своими словами окончательно восстанавливает общественное мнение против себя.
Так и произошло. Замелькали перед носом кирзовые сапоги, подключились туфли самых разных размеров и стали выколачивать из тела парня нацистскую заразу. Ни один стон не вырвался из груди Спасского, ни один мускул не дрогнул на его лице. Из глаз у него потекли слёзы, и мужики подумали, что он плачет от боли, но тут была совсем другая причина, о которой догадался, разве что, только Белов. Через некоторое время Спасский перестал чувствовать пинки и пришёл к выводу, что, наверное, добрая четверть внутренних органов пришла в негодность.
— Убийцы! Нелюди! Такого человека загубили! Уматывайте отсюда, куски ворвани! — сквозь затемнённое сознание узнал Андрей голос Забелина. — Прости, Спас. Мы не видели, что тебя бьют. Мы на входе!
Очнулся Андрей в обезьяннике и долго не мог определить, где находится.
— Спас, как себя чувствуешь? — спросил Антон с соседних нар.
— Превосходно… А как мы здесь оказались?
— А как, по-твоему, попадают в КПЗ? — вопросом на вопрос ответил Забелин. Мелкое хулиганство, которое, по словам торгашей, спровоцировали мы. Митька на допросе у ментов, даёт показания.
— А Санька где?
— Санька
— А Брынза?
— Вон он на полу дрыхнет. Он час назад у ментов был. Сказал, что бьют сносно, терпеть можно. Он им ничего не сказал.
— А что он должен был сказать?
— Да фиг его знает. Что-то, значит, должен… Ты мне вот что скажи, Спас. Какого чёрта ты из себя фашиста корчил? Какой, к чёртовой матери, из тебя фашист?
— Судя по тому, как ломит тело, — превосходный. Станиславский бы поверил.
— Что ещё за Станиславский? — спросил Забелин.
— Да так, деятель один. А если серьёзно, то я рад, что так всё вышло. Могло быть и хуже.
— Что может быть хуже? Сидим в "телевизоре", ты избит, вечером нас хватятся, праздник пропустим. Может, ещё чего добавить? — занервничал Забелин.
— Сидим за дело, я в прекрасной форме, почти все долги отдали, не допустили бойни, и утром, ну максимум в обед, нас выпустят, — отчеканил Спасский и расхохотался.
Проснулся Брынза и подсел к парням. Продрав кулаками склеившиеся глаза, заметил:
— Зашибись жизня. Когда все смеются, ты, Спас, мрачнее тучи сидишь. А сейчас плакать надо, а ты ржёшь. Чё к чему?
В камеру заглянул мент:
— Спасский, на выход.
— Тронете его, я вас по одному выцеплю, — сказал Забелин в потолок, как будто ни к кому конкретно не обращался, но мент, как обычно, принял сказанное на свой счёт и на всякий случай пустил в ход дубинку.
— Фамилия, имя, отчество? — придерживаясь установленного порядка, спросил милиционер, заполнявший какие-то бумаги.
— Эта информация засекречена, товарищ старший лейтенант.
— Я с тобой тут шутки шутить не намерен. Отвечай на поставленные вопросы, — равнодушно продолжил милиционер.
— Я, конечно, могу ответить, но если вам дороги погоны, лучше не спрашивайте. Я — федерал.
— А я — Майя Плисецкая.
— Если "Центр" узнает, что вы меня здесь держите, то Вы ей станете. Чекисты не любят, когда кто-то вторгается в их дела, — серьёзно сказал Спасский.
— Подоборзел народ. Всяких видел, но таких наглых ещё не встречал.
— Тюрьмы не обещаю, но из органов тебя выпрут, лейтенант. Ты мне задание срываешь. И ещё. Я тут перед тобой отчитываться не обязан. У тебя два выхода. Первый — позвонить по телефону, который я тебе сейчас дам. В этом случае получишь подтверждение насчёт меня и собственноручно поставишь крест на своей карьере. И, наконец, выход второй.
— Благополучный, — не выдержав, съязвил лейтенант.
— Нет, из-под печки. Ты начинаешь меня раздражать. В десять утра следующего дня я и мои товарищи должны быть отпущены. Не для того я учился в академии, чтобы люди, подобные тебе, вставляли мне палки в колёса. А теперь скажи, чтобы меня отвели. Надо выспаться… Вот телефончик.