Логика тьмы
Шрифт:
В последние годы попытки возобновили, и сейчас куда более успешные. Начали с отдыха для детей, построили пару пансионатов, а там и взрослые подтягивались, довольствуясь, как Грач, наймом комнат у местных, которым это только в радость.
Песчаный состоял из десятка настоящих, старых улиц, застроенных небольшими особняками и разными общественными службами, и ещё трёх десятков — куда более скромными домиками «травы». Тамошний порт принимал рыболовецкие лодки да каботажные посудины — в мелкую бухту что-то покрупнее просто не влезло бы. Из примечательного — Дом-на-горе с развалинами Столпа, красивое старое здание городской управы, несколько
Поречный выглядел его старшим братом — тоже порт, та же архитектура города, но всё это пропорционально увеличено. И рыбзавод тут имелся побольше, и красивый Дом Древних — вокруг Столпов обычно строили не монументальные громадины, как в Песчаном, а изящные залы для торжественных церемоний. И город нельзя было за час пересечь из конца в конец неспешным шагом, приходилось пользоваться транспортом.
Но в Инквизиции тут всё равно было всего три человека — на него, Песчаный и ещё несколько мелких деревушек вокруг. Конечно, отдельного здания такой «большой» организации не полагалось, так что они квартировали в полицейском управлении. Ещё пара представителей Инквизиции несла службу на другом конце Соснового края — не столь уж далёком, — в городке с забавным названием Щелица.
Впрочем, всё это относилось именно к инквизиторам, полноценным служащим, имеющим право самостоятельного расследования и принятия решений, численность Инквизиции исторически всегда измерялась в них. А так стоило посчитать ещё адъюторов трёх ступеней — помощников, которые занимались бумажной работой, поиском информации, да и стажёры с учениками носили те же звания.
Первым делом, прибыв в Поречный, Юстафия отправилась к коллегам. Как бы она себя ни уговаривала, а тёмный маг под боком нервировал, о чём стоило поговорить с местными. Если он действительно на учёте, то префектор второй ступени — начальник Инквизиции всего края — должен был об этом знать и рассказать подробнее. Удовлетворяться короткой отговоркой, что о нём знают, Грач не хотела.
Он и знал. Немного посмеялся над растерянностью младшей коллеги, но заверил, что подопечный из Подорожника беспроблемный, зато полицейский неплохой, люди его уважают — свой же, да и преступлений стало меньше. А уж какими методами Вейлен решает проблемы города — это никого не интересовало.
Юстафия могла бы рассказать, что улучшало статистику: Подорожник молча отправлял лишних негодяев ко дну. Могла, но не стала. Меньше всего ей хотелось ковыряться в процедурах внутреннего расследования, проверках и экспертизах. Тогда не то что отдыха — нормальной работы не получится, сплошная волокита. Её просили в это лезть? Нет. Вот и нечего. К тому же местная Инквизиция явно в курсе его методов: очень уж упорно собеседник акцентировал внимание на том, что законопослушные граждане довольны. Подставлять Подорожника и коллег тоже не хотелось.
Совесть за напрасно потраченное время успокоила договорённость с местным начальством о том, что через пару дней для осмотра «Сорочьего гнезда» пришлют мага земли. В полиции, в лабораторном отделе — небольшом, но гордом, — имелся свой специалист как раз для таких случаев, если надо было отыскать что-то вроде неучтённых костей. Вряд ли его радовала перспектива потратить день на поездку в соседний город, но возражений и саботажа можно было не опасаться: Инквизиции редко отказывали в помощи.
Добавилась и некоторая информация по делу,
Икрат Хомяк мирно упокоился в своей столичной квартире незадолго до Большой войны, основное имущество он передал государству ещё раньше, а оставшееся завещал благотворительному обществу. На удачу, та часть центрального архива, в которой хранилась последняя воля промышленника, уцелела и во время войны, и после, так что бумагу удалось без проблем найти и переписать. Никаких особых указаний относительно особняка в Песчаном завещание не содержало, пусть и составлено было в вольной форме скорее послания, чем документа.
Хомяка, который после Столпорушения остался на должности директора одного из своих бывших заводов, очень обидело бегство за границу единственной дочери, ради которой он был готов на всё. И ладно бы просто сбежала — увезла не только свои драгоценности, но и всё то, что отец дарил покойной матери, не оставила даже обручального браслета — тонкого серебряного обруча с плохонькими аметистами. Этого он ей не простил, и об этом писал прямо.
В столице пообещали продолжить поиски каких-то ещё документов покойного — писем или дневников, — но Грач не верила в успех. Едва ли малозначимые бумаги пережили войну.
Последней воле Фулата Сороки, последнего из рода, не так повезло. Поречный был оккупирован в войну, и хотя местные архивы не сгинули вовсе, но пребывали в плачевном состоянии. Их понемногу разбирали — то, что можно было восстановить, — но не хватало рук и ресурсов, и дело двигалось крайне медленно.
Надежда оставалась одна и очень слабая: на память людей. Фулат Сорока умер больше восьмидесяти лет назад. Существовала возможность найти крепкого старика за сотню, а то и за сто двадцать, — такие долгожители случались не столь уж редко, — но слишком много всего должно совпасть. Искомый свидетель должен был в далёком прошлом иметь отношение к работе городской управы, запомнить всё нужное, пережить Столпорушение и войну…
Одного возможного кандидата Юстафие предложили в местной Инквизиции, но без уверенности. Грач первым делом завернула к нему, тем более оказалось недалеко, но живенький отставной чиновник оказался приезжим: он перебрался в эти края, уже когда «Сорочье гнездо» опустело.
Подобный провал не расстроил — Юта и не ждала большой удачи. В этот город она ехала совсем с другой целью, а возможности для прояснения истории особняка ещё имелись. Бумаги в столе в кабинете, расспросы знавших Фулата Сороку и Икрата Хомяка людей — уже немало.
Главная цель поездки в Поречный состояла в другом.
Натараль Клён было пятьдесят два года, и биография её оказалась весьма незаурядной. Родилась в Песчаном, в семье простого рыбака, и очень рано начала разделять доктрину Вольных — всё окружение недоумевало, как так вышло. Столпорушение приняла с воодушевлением, когда в город пришли повстанцы — одной из первых встала на их сторону, отличилась в партизанских боях…
Как её с такими воинственностью и рвением к серьёзным свершениям занесло в нянечки в приюте — личное дело умалчивало, но долго она не продержалась. Именно её обвинили в том, что детям снились кошмары, а Натараль и не отрицала, что рассказывала им страшные сказки. Протоколов допросов тех времён не сохранилось, тем более история закончилась простым увольнением: состава преступления в её действиях не нашли, да и прежние заслуги учли.