Лимеренция
Шрифт:
О Пратте даже не могло быть и речи .
— Теперь ты видишь это, верно? — Настаиваю я. — Ты можешь погубить меня этим, и если ты расскажешь нужным людям, это может закончиться тем же, чем закончился бы твой дневник: растиражированный на первой полосе новостей с каким-нибудь заголовком вроде «Девочка мошенничает с элитной школой-пансионом из-за полной стипендии. Ожидается тюремный срок». Нам обоим есть что терять.
Если не считать звука моего собственного прерывистого дыхания, в
Адриан молчит.
Мой мозг мечется между паникой и предвкушением.
Мое сердце колотится в унисон с моим дыханием, когда он отпускает мое горло, отступает назад и…
Смеется.
Он смеется.
Не просто смешок, а заливистый смех, от которого он перегибается через стол, хватаясь за живот.
Я настороженно смотрю на него, не зная, что делать с такой реакцией. Смех был не тем ответом, которого я ожидала.
Все еще посмеиваясь, он берет салфетку из коробки на столе и вытирает глаза.
— Ну, это… — Он качает головой. — Это многое объясняет о тебе, милая. И о твоей неспособности различить, где должна стоять точка с запятой.
Я закатываю глаза.
— Да, я понимаю. По стандартам Лайонсвуда я не совсем академический гений.
— Нет, не гений, — говорит он, — Но ты…
У меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня, что само по себе не должно быть новым откровением. Но он не смотрит — он смотрит, глаза бесстыдно обшаривают меня с головы до ног, губы приподняты, как будто ему нравится то, что он видит.
Как будто я не Поппи, вечная заноза у него в боку, а совершенно новая женщина, которая только что переступила порог.
Как будто он видит меня в первый раз.
— …что-то, — тихо заканчивает он.
Это слишком напряженно. Я боюсь, что растаю под его взглядом, если не отведу взгляд.
— Итак, — я прочищаю горло. — У тебя есть рычаги воздействия на меня. У меня есть рычаги воздействия на тебя. Это…
— Взаимно Гарантированное уничтожение, — вмешивается он, его глаза все еще напряженно сверкают. — Я полагаю, что этого должно хватить.
Глава девятнадцатая
Несмотря на хрупкую договоренность хранить скелеты друг друга в шкафу, я не вижу Адриана до конца осенних каникул. Я не появляюсь у его двери; он не появляется у моей. Кажется, у нас есть странное, невысказанное соглашение предоставлять друг другу столь необходимое пространство.
Потому что что-то изменилось.
Я не могу назвать ни имени, ни лица этого человека, но с тех пор, как я узнала его секреты и раскрыла свои, это как если бы мы сорвали петли с приоткрытой двери.
Возможно, мы больше никогда не поговорим, но когда я через двадцать лет пройду мимо него в коридоре или увижу на обложке какого-нибудь журнала, я все равно буду точно знать, что сделало из него убийцу.
Точно так же, как он всегда будет знать,
К тому времени, как наступит понедельник, я более чем готова повторить свою роль девушки-невидимки из Лайонсвуда. Бог свидетель, я определенно по-новому ценю это, потому что если события последнего года меня чему-то и научили, так это тому, что невидимость — это не то проклятие, за которое я ее принимала.
Это щит.
— О Боже мой! О Боже мой! О Боже мой!
Я на полпути к своему шкафчику, когда слышу первую серию визгов.
Звуки принадлежат Тори Гонсалес, которая все еще визжит, обнимая своего парня Эммета с красной розой в одной руке.
— Конечно! Конечно, я пойду с тобой на бал в честь Святого Бенедикта! — Предложение дополнено обжигающим поцелуем.
Меня осеняет осознание.
Как я могла забыть?
Ну, я знаю, почему я забыла — у меня были дела поважнее, чем надвигающиеся школьные танцы, на которые я не пойду.
Через несколько шкафчиков Джесси со второго урока открывает свой и обнаруживает красную розу, спрятанную под стопкой учебников. Она покрыта блестками, которые повсюду разлетаются, когда она ее вынимает. Она посылает воздушный поцелуй своему парню из команды по лакроссу, чье имя я не помню.
Раздаются одобрительные крики и хлопки, воздух наполняется волнением, когда происходит третье предложение за утро: Милли Роджерс и какой-то едва узнаваемый парень из шахматной команды.
Ревность прожигает дыру у меня в животе.
Мне хотелось бы думать, что после всего, что произошло в последнее время, я была бы выше подобных вещей… но я тоже человек. Часть меня скорбит по Поппи, у которой никогда не будет возлюбленного в старших классах. Или по большому пышному платью, достойному фотографий, танцев и запихивания в дальний угол шкафа на следующие десять лет.
— Так романтично, не правда ли? — Знакомый голос растягивает слова.
Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, последние остатки моего хорошего настроения улетучиваются, когда обнаруживаю Адриана, прислонившегося к ближайшему ко мне шкафчику.
— Что ты здесь делаешь? — Это звучит немного резче, чем предполагалось, но в последний раз, когда мы вот так стояли лицом к лицу, его рука сжимала мое горло.
И поскольку с тех пор воцарилось радиомолчание, я понятия не имею, о чем он думает. Насколько я знаю, он мог передумать с пятницы и использовать остаток осенних каникул, чтобы спланировать мое убийство.
У меня сводит желудок.
Это возможно.
Ленивая улыбка на его лице ничего не выдает.
— Мы друзья, не так ли?