Лимеренция
Шрифт:
Я никогда не была особенно склонна к физическому насилию, но у меня возникает внезапное желание врезать кулаком в его острый подбородок и посмотреть, сотрет ли это ухмылку с его лица.
Боясь, что этот импульс может взять надо мной верх, я опускаю взгляд на деревянную доску и делаю несколько глубоких вдохов.
— Да, эту часть я поняла. Почему?
Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он пожимает плечами.
— Потому что я хочу пригласить тебя на танцы.
— В качестве одолжения, —
Он не отвечает, и когда я снова встречаюсь с ним взглядом, его лицо удручающе непроницаемо.
Я потираю переносицу. Еще один глубокий вдох.
— Боже, ты иногда так разочаровываешь.
— Это забавно. Я мог бы сказать то же самое о тебе. — Звук его смешка, низкого и насыщенного, как расплавленный шоколад, отрывает мой взгляд от пола.
Потому что он смотрит на меня.
Ну, смотреть — неподходящее слово для того, что он делает. Он пялится на меня, и делает это точно так же, как половина команды по лакроссу пялится на голые ноги Софи на высоких каблуках — с совершенно бесстыдным очарованием.
Нет никакой утонченности, когда он впитывает меня, его взгляд задерживается на моих бедрах, изгибе бедер, выпуклости груди — а затем прямо на румянце, который начинает подниматься вверх по моей шее.
Я понятия не имею, что такого сделала, чтобы заслужить такой взгляд, но я внезапно чувствую себя совершенно обнаженной.
— Адриан? — Его имя звучит так же неуверенно, как и ощущается в этот момент.
Он моргает, как будто вспоминая, что мы должны вести беседу, и выражение его лица проясняется.
— Ты была права.
— Права в чем? — Я прочищаю горло, щеки все еще горят. Я вступила в этот разговор разгоряченная, и ему удалось вывести меня из себя всего лишь взглядом.
Он отталкивается от стола и подходит ко мне.
— Что я не очень хорошо тебя разглядел.
— И что именно, по-твоему, ты видишь? — Спрашиваю я, скептицизм сочится из моего тона. Что бы это ни было, это не дружеская поддержка. Или способность не лезть не в свое дело.
Я не ожидаю, что он сократит дистанцию, оставив между нами не более фута пространства для дыхания.
— Я понимаю, как это должно быть, — бормочет он, глядя на меня сверху вниз, как на уравнение, которое он наконец решил. — Я чувствую странные вещи. Ты заставляешь меня испытывать странные чувства.
Я выгибаю бровь.
— Думаю, тебе нужно пояснить.
— Знаешь, я собирался убить тебя, — говорит он, — В ту ночь, когда я пригласил тебя на свою вечеринку и застал, когда ты читала дневник Микки, я подумал, что мне нужно будет убить тебя.
Осознание этого меня не пугает. Нет ничего такого, чего бы я уже не знала, и сейчас кажется, что та ночь была целую жизнь назад.
— Но потом ты заговорила. — Уголок его рта приподнимается, взгляд смягчается. — И ты была честна. Напугана, но честна. — Его большой палец касается россыпи веснушек у меня под глазом. — Мне понравилось это сочетание в тебе. Довольно сильно. И я ничего не мог с собой поделать. Мне было интересно. Я хотел расколоть тебя. Посмотреть, что ты будешь делать дальше.
Мои глаза сужаются.
— Я помню.
— Я все ждал, когда угаснет интерес. Я все ждал, когда устану от тебя, но время, которое мы провели вместе на каникулах… — Я делаю резкий вдох, когда его взгляд скользит по россыпи веснушек на моем носу и опускается к моему рту, смысл его ясен: наша гребаная дружба опьянила его так же сильно, как и меня.
Я просто не могу поверить, что он это признает.
— Я предположил, что мой растущий интерес вызван тем, что у меня никогда раньше не было друга, — признается он. — Только сегодня утром я понял, что совершенно неправильно истолковал нашу ситуацию.
Мой лоб морщится.
— Что ты имеешь в виду?
— Это была та жалкая демонстрация в твоем шкафчике. — Его лицо внезапно темнеет, каждая капля мягкости исчезает. — Ты вытащила эту жалкую маленькую розочку, и на твоем лице было такое ошеломленное возбуждение. Для него. Для кого-то другого.
У меня перехватывает дыхание.
— Адриан…
У него сводит челюсть.
— Это было чертовски отвратительно.
Мое сердце трепещет от такого количества сарказма в его голосе, но я не произношу ни слова. Я не знаю, что сказать.
— И я признаю, — продолжает он. — Я все еще не понял. Я не мог понять, почему был так зол. И что не мог смириться с мыслью, что ты будешь где-то рядом с Фрэдди Руком. — Его челюсть расслабляется. — А потом мы поговорили перед вторым уроком. И я понял, что ты была права. Я не видел тебя очень отчетливо, но теперь вижу. Я вижу вас — нас — такими, какие мы есть.
В моем горле застрял комок размером с Техас, но, несмотря на это, мне удается очень тихо спросить:
— И кто мы такие?
Он не может говорить то, что, как я думаю, он пытается сказать.
Это не так. Он не может.
Его пристальный взгляд приковывает меня к месту.
— Ты мне нравишься, милая. Ты мне очень нравишься. Мы не друзья. Мы собираемся стать чем-то большим.
Я знаю, что сейчас мои глаза, должно быть, размером с обеденные тарелки.