Лимеренция
Шрифт:
Я должна умолять сохранить мне жизнь или придумать какое-нибудь объяснение, которое убедит Адриана отпустить меня, но мой мозг чувствует себя как проигрыватель, застрявший на одной и той же дорожке — полное неверие.
Как я здесь оказалась…снова?
Я имею в виду, что это нелепо.
И я до смешного глупа, что снова оказалась в таком же опасном положении. Любопытство убило не только кошку, оно убило глупую девочку-подростка, которая не могла спрятать голову
Из меня вырывается неконтролируемое хихиканье, и рука Адриана ослабевает ровно настолько, чтобы оно переросло в полноценный смех.
— Прости… — Смех переходит в икоту. — Это просто… — У меня слезятся глаза. — Эта позиция нам знакома, не так ли?
Схватил ли он Микки за шею прямо перед тем, как убить и его тоже? Или я просто была особенной?
Его лоб морщится, а затем разглаживается.
— О, понятно. Это нервный смех. Твое тело использует это как защитный механизм, чтобы избежать паники.
Смех прекращается.
Страх возвращается — в два раза сильнее, чем раньше. С таким же успехом это просачивается из моих пор.
Я собираюсь умереть.
Я не переживу эту ночь.
Я заставляю себя посмотреть ему в глаза.
— Ты собираешься убить меня, Адриан?
Между нами тянется несколько долгих секунд, каждая тяжелая, как рука на моем горле. Он ничего не говорит, даже когда я дрожу в его объятиях.
А затем его рука движется.
Не от меня, просто вверх. Его большие пальцы ложатся на мою щеку, большой палец касается моего рта.
Мое горло сжимается от страха.
— Знаешь, мне начинало нравиться твое присутствие, — бормочет он, сверкая темными глазами. — Ты была…как ты это назвала? Обязательным другом? — Я очень хорошо ощущаю его большой палец, когда он нежно оттягивает мою нижнюю губу от верхней.
— Мы все еще могли бы быть друзьями, — шепчу я. — Ничего не должно измениться.
Его взгляд становится острее.
— Ты читала мой дневник. Все должно измениться.
Мной овладевает паника.
— Я не Микки. Я бы никогда не стала пытаться использовать то, что узнала сегодня вечером, против тебя. Тебе не нужно убивать меня, чтобы заставить молчать.
— Мне также не нужно было убивать Микки. Я мог бы отдать ему деньги. Или позвонить адвокатам моей семьи и напугать его, — парирует он, — Но, как ты узнала сегодня вечером, я во многом такой монстр, каким сделали меня мои родители. И их первый урок? Когда ты находишь сорняк в саду, ты вырываешь его с корнем.
— Адриан. — Его имя — мягкая мольба на моих губах. — Ты не заслужил того, что с тобой сделали твои родители. Ни один родитель не должен…
Я задыхаюсь,
— Ты действительно думаешь, что мне нужна жалость от кого-то, кто вырос в объятиях цивилизации без гроша за душой? — Он усмехается. — Ты можешь оставить свою гребаную жалость при себе.
Слова не жалят. Я слышала суждения и похуже от своих одноклассников, но мне требуется каждая капля моего мужества, чтобы не съежиться под его взглядом.
— Это не жалость, — хриплю я. — Это просто то, что ты должен знать, если еще не знаешь. Ты этого не заслужил.
Я не могу прочитать выражение его лица или понять, что может означать движение его челюсти.
— Это моя заслуга, — тихо говорит он. — За то, что я родился Эллисом. Ничего не оставляется на волю случая. Вы пресекаете несовершенства в зародыше. Вы формируете своих детей задолго до того, как у них появляется шанс сформироваться самим. В каком-то смысле мне повезло. Я быстро научился. Я никогда не совершал одну и ту же ошибку дважды. Моим родителям никогда не приходилось прибегать к мерам, выходящим за рамки подвала.
— Как долго они держали тебя там, внизу? — Глупый вопрос, учитывая, что я, вероятно, на расстоянии одного неудачного подбора слов от раздавленного трахеи, но если любопытство уже стало моим падением сегодня вечером…
Адриан отвечает с небольшим колебанием.
— Это зависело от того, насколько я сожалел, — объясняет он, и, несмотря на все его разговоры о том, что ему "повезло", в его тоне сквозит гнев. — Вначале это длилось всего несколько часов, но если я выходил в слезах, мне приходилось возвращаться. Когда я становился старше, мои наказания становились длиннее. Самое длинное… — Он колеблется. — Это был мой последний поход в подвал. Последняя запись в дневнике.
— Как долго? — Мягко подсказываю я.
— Два дня, — отвечает он. — Это был первый раз, когда я дал отпор своему отцу, и я верю, что он пытался доказать свою правоту. Я мало что помню из этого. Мне никогда не разрешали носить еду или воду в подвал, и в какой-то момент у меня, должно быть, закружилась голова, и я потерял сознание. Когда я пришел в себя, прошло больше сорока восьми часов, и наш семейный врач обрабатывал раны на моей лодыжке и неприятную инфекцию почек, которая, должно быть, развилась из-за обезвоживания.
Адриану, может, и не нужна моя жалость, но она все равно есть — камень жалких размеров, от которого у меня сводит живот.
— Я никогда никому раньше не рассказывал об этом. Ты первая. — Его голос обманчиво нежен.
— Почему ты это сделал? — Очевидный ответ: ну, потому что я спросила, но он добровольно предложил гораздо больше.
Наши лица находятся в нескольких дюймах друг от друга, его прохладное дыхание овевает мою кожу — хотя для этого мне приходится вытягивать шею в равной степени, как и ему наклоняться.