Лимеренция
Шрифт:
Или дочь иностранного светского льва, протестующая против скучного званого ужина, пробравшись к нему в комнату. Может быть, даже какая-нибудь будущая графиня, или герцогиня, или…
— Нет, — говорит он. — Я не делал.
Я едва могу удерживать челюсть прикрепленной к остальной части лица.
— Ты…не?
Тень веселой улыбки пробегает по его лицу.
— Ну, не смотри так удивленно.
— Ну, я имею в виду, я просто предположила… — Мои щеки заливает краска. — Ну, знаешь, любопытство и все такое.
Он качает головой.
—
— Но это же секс. Всех интересует секс, — говорю я, а затем добавляю: — По крайней мере, на каком-то уровне.
Он обдумывает мой ответ.
— Только академически. И я использовал свою сексуальную привлекательность как тактику манипулирования другими, но… — Его глаза устремлены на меня с поразительной интенсивностью. — Ты первый человек, который заставил меня захотеть принять участие в этом спектакле.
Грубое, первобытное удовлетворение разрывает меня на части, и мне с трудом удается сохранить нейтральное выражение лица.
— Значит, до меня ты никогда не делал…
— Все, что угодно, — заканчивает он. — У меня никогда не было такого желания.
От меня не ускользает ирония этого момента: как только мы соглашаемся заняться сексом, обсуждение переходит к Адриану, занимающемуся сексом с другими.
Но теперь мне стало любопытно.
— То есть ты хочешь сказать, что никогда не заглядывался на задницу Милли Роджер? То есть ни разу? — Я приподнимаю бровь. — Или на ее грудь. Ну, знаешь, в той белой рубашке? С небольшим декольте, выставленным напоказ?
Он ухмыляется.
— Это всего лишь задница. И груди.
— А я другая? Я не просто задниц и пара сисек?
Его веселье исчезает, сменяясь эмоцией, которой я не могу подобрать названия.
— Ты помнишь ночь танцев? Когда я поцеловал тебя в первый раз?
Я киваю.
— У меня никогда не было такого желания быть физически близким с кем-то еще. Никакого сексуального влечения, я полагаю, — объясняет он. — Для меня секс всегда был просто набором химических веществ. Выброс дофамина, эндорфинов и окситоцина — всего этого можно достичь более простыми способами и без участия другого человека. Но в ночь танцев я впервые осознал, что все может быть не так, как я думал. С тобой… — Его челюсть сжимается, и теперь я узнаю эмоции на его лице.
Это голод.
— Я чувствую желание. Это удовольствие — и не только мое, но и твое. Я ловлю себя на том, что думаю о том, какие звуки я мог бы извлечь из твоего тела. Я думаю о том, чтобы попробовать тебя на вкус. Я думаю о твоем рте. В частности, о твоих губах и о том, как они будут обхватывать определенные части меня.
У меня перехватывает дыхание.
— Это, конечно, банальные мысли, — продолжает он. — У меня есть и другие. Более темные, менее традиционные фантазии. Я думаю о том, чтобы использовать красные шелковые галстуки, чтобы связать тебя во всевозможных позах, а затем приготовить из тебя блюдо. Я думаю о том, чтобы купить тебе какое-нибудь дорогое, усыпанное бриллиантами колье, перед которым люди будут заискивать на вечеринках… и не подозревая обо всех этих темных, уродливых
Жар вспыхивает внизу моего живота, порочные части меня поют, что я нашла родственную душу — и желание, более сильное, чем я когда-либо чувствовала, охватывает меня.
Я хочу этого.
Может, мне и не стоит этого делать.
Эти несколько мрачные и необычные фантазии, но если бы я уже достигла точки, откуда нет возврата с Адрианом, чем то, что сдерживает меня от погружения в полностью?
Мое сердце колотится в груди.
— Думаю, мне бы понравилось все это, — говорю я хрипло. — Думаю, мне бы понравилось все. С тобой.
Это все, что ему нужно для разрешения.
Я лежу на спине, его тело нависает надо мной, пока он прокладывает дорожку нежных поцелуев по моей шее. Он уделяет особое внимание мягкой впадинке у моей пульсирующей точки, целуя и посасывая и…
— Ой! — Я выдыхаю. — Ты укусил меня.
Он улыбается мне сквозь кожу — во все зубы.
— Знаешь, я думаю, что у меня слабость к горлу, — смеется он, и его прохладное дыхание приятно покалывает пораженный участок. — Или, может быть, только твое в частности. Вся твоя жизненная сила находится прямо здесь. — Я ахаю, когда он облизывает полоску на моей сонной артерии. — Такая хрупкая. Посмотри, как трепещет твой пульс под моими прикосновениями. Это страх или возбуждение?
Мое сердце колотится так, словно пытается прорваться сквозь грудную клетку.
— Волнение.
— Ты не беспокоишься о том, что я могу сделать? Я могу решить внезапно перекрыть тебе кровоток здесь. — Он посасывает мой пульс, как будто пытается навсегда оставить свой след на самой нежной части моего тела. — Я мог бы даже перегрызть тебе горло.
Я резко вдыхаю. Он мог. Я знаю, что мог, и все же …
— Ты не сделаешь этого.
— Нет. — Еще один поцелуй моей нежной плоти, на этот раз легкий, как перышко. — Я не буду. — Он отстраняется, глядя мне в глаза. — Я бы никогда так не поступил.
— Даже если я попытаюсь вырвать твое? — Беззащитная и распластавшаяся под ним, наверное, это не самый умный вопрос, но что-то во мне внезапно умирает от желания узнать. Насколько снисходителен он был бы ко мне, прежде чем меня постигла бы та же участь, что и Микки? Или кого-нибудь еще, кто бросил бы ему вызов?
Он смотрит на меня сверху вниз, дымчатые глаза горят такой страстью, какой я никогда не видела.
— Моя жизнь уже принадлежит тебе, дорогая, — клянется он. — Так же, как твоя — мне.
Я чувствую, как тяжесть его слов оседает у меня в груди, укореняясь между легкими и сердцем, и желание прикоснуться к нему возрастает в десять раз.
Я тянусь к его свитеру, и он сразу все понимает, сбрасывая материал и обнажая гладкую, загорелую кожу, которая скрывалась под толстым кашемиром.
— Я хочу нарисовать тебя… — это первые слова, слетающие с моих губ, что, вероятно, не очень-то и грязно, но я ничего не могу с собой поделать.
Он прекрасен.
Слишком красив.