Лимеренция

Долорес Х. К.

Я вздрагиваю.

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, скажи мне, что, черт возьми, мне с тобой делать.

— Ты мог бы сдать меня полиции, — выпаливаю я, в моей голове формируется что-то похожее на план.

Он фыркает.

— Сдать тебя? Что, как будто копов будет волновать один инцидент с академическим мошенничеством, имевший место четыре года назад?

— Лайонсвуду не все равно, — говорю я ему. — Их академическая репутация священна. Они не могут допустить, чтобы такой скандал угрожал запятнать его репутацию.

—

Или они просто скроют это, — парирует он. — Ты уже отняла у них четыре года образования. Что значит еще пара месяцев?

— Нет, если ты пригрозишь обратиться к прессе, — говорю я. — Им придется что-то делать — тихо, конечно. Они выгонят меня без диплома. Наверное, меня не примут ни в один колледж мира.

Йен молчит, взвешивая мое предложение, и я стараюсь не выдать видимого вздоха облегчения, когда рука, держащая нож, опускается вдоль его бока.

Пожалуйста, просто скажи "да" и позволь мне уйти отсюда.

— Откуда мне знать, что ты действительно признаешься в этом? — В его тоне слышится скептицизм. — Ты напугана. Ты готова сказать что угодно, лишь бы убраться отсюда. Сомневаюсь, что ты будешь такой же щедрой, когда вернешься в школу. Ты можешь даже попытаться убедить преподавателей, что я лжец.

У меня пересыхает во рту.

— Ну…

— Я хочу видео-признание, — прерывает он. — Здесь и сейчас. Я достаю свой телефон, и ты признаешься во всем.

У меня сводит желудок.

— Хорошо.

Йен отступает назад, чтобы у меня было достаточно места для дыхания, достает телефон из кармана, и, возможно, расстояние придает мне смелости, но я спрашиваю:

— Ты знаешь, что это не должно выглядеть как признание под принуждением, верно? — Я, стоящая в грязном гараже, выглядящая напуганной до полусмерти. Это должно быть аудио.

Он фыркает.

— Почему? Чтобы ты могла говорить людям, что это подделка? Что я нанял кого-то, чтобы угрожать тебе? Или использовал искусственный интеллект? Я так не думаю. — Он сердито смотрит на меня из-за телефона. — Ты не выкрутишься из этого, Поппи. Тебе лучше сделать это убедительнее. — Он, конечно, звучит спокойнее, чем пять минут назад, но опасная нотка в его голосе заставляет меня передумать делать еще какие-либо язвительные комментарии.

Он направляет камеру прямо на меня, и я, вопреки всем инстинктам, кричащим внутри меня, пытаюсь выдать страх, написанный на моем лице, за раскаяние.

Я указываю свое имя и свой статус в Лайонсвуде, а также статус Йена, но опускаю некоторые мрачные аспекты истории: а именно, что я отравила одноклассницу, и сейчас я завершаю это признание под давлением.

И только когда Йен опускает камеру, реальность поражает, как меткий удар под ребра.

Йен может — и, вероятно, будет — делать с этим видео все, что захочет.

Отправит это декану Робинсу, конечно, но он

мог бы разместить это и в Интернете. Он мог бы разослать это во все колледжи страны.

Я потеряю свое будущее.

Ни Пратта, ни Гарварда, и, скорее всего, никакого Адриана…

Мое сердце сжимается от паники.

Частное мошенничество — это одно, но публичное…

Даже он не сможет защитить меня,

И, скорее всего, он этого не захочет.

Я слышу свой собственный голос, звучащий из динамика телефона, признающийся во всем, пока Йен пересматривает признание, слишком поглощенный видео, чтобы обращать на меня внимание.

Адреналин заливает мои конечности.

Мне очень жаль.

Я не свожу глаз с Йена.

Ты ничего из этого не заслуживаешь.

Я откидываюсь назад, пока не чувствую, как одна из моих рук сжимает разводные ключи Рика.

Но я слишком много работала, чтобы сейчас смотреть, как мое будущее горит в огне.

А потом я замахиваюсь.

Разводной ключ врезается в череп Йена. В его глазах мелькает удивление, а затем он валится на землю.

Глава тридцать первая

Он дышит. Я могу сказать точно, что он дышит.

Присев рядом с ним на корточки, я целую вечность наблюдаю за плавным подъемом и опусканием грудной клетки, и каждый раз, когда она успешно заполняется воздухом, я напоминаю себе, что я не убийца.

Пока.

Я проверяю свой телефон, тревога пульсирует в моих венах.

Прошло двадцать минут, но с таким же успехом могло пройти и двадцать часов. Я не совсем уверена, что за пределами этого гаража остался мир — по крайней мере, не тот, с которым я знакома. Насколько я знаю, солнце заживо сожгло всю остальную планету, пока я была заперта здесь с Йеном.

Если бы не кровь, стекающая по его лбу и окрашивающая пол Рика в малиновый цвет, я бы подумала, что он спит. Нет гнева, омрачающего морщины на его лбу, нет ярости, изливающейся изо рта, нет ножа в его руках.

Я пнула лезвие ногой через весь гараж в тот момент, когда он упал.

Я снова проверяю свой телефон.

Двадцать одна минута.

То, что он так долго был без сознания, не может быть хорошим знаком, не так ли?

Я смотрю на его вздымающуюся грудь, гадая, то ли это просто моя разыгравшаяся паранойя, то ли его дыхание становится поверхностным.

Может, мне просто позвонить в полицию?

Я могу придумать что-нибудь о том, что нашла его здесь, уже без сознания.