Лилэр

Иолич Ася

– Смотри, какой жирный, - ткнула Лиля пальцем в очертания голубя на синем пластике.

– Потомки динозавров.
– Вика покачала головой, отказываясь от сигареты.
– Говорят, вкусные они...

– Фу, - скривилась Лиля.
– Уж какую мы дрянь не ели, но голубей?!

– Ох, не напоминай.
– Вика прислонилась спиной к штукатурке и закрыла глаза.
– Никому такого детства не пожелаю.

– Я поклялась, что сделаю всё, чтобы не вернуться в ту нищету.
– Лиля затянулась и затушила сигарету об металлический столбик жёлто-зелёного заборчика.
–

К счастью, не придётся. Папаня вернулся и отдал отцовский долг. Вик, мне шеф подкинул директорский тур на двоих, прикинь? Мадейра.

– Когда?

– Двадцать пятого. Прямо с утра обрадовал. Я даже ещё Максу не звонила. Надеюсь, отец его отпустит.

– Так позвони.

Лиля слушала длинные гудки, глядя на старый "жигулёнок" Вики, засыпанный свежими и подсохшими лепестками яблони.

– Не отвечает. Слушай, ты на метро, что ли, домой ездишь? Твою ласточку скоро откапывать придётся из этих сугробов, - хихикнула она.
– Или сломалась? Эвакуатор, может быть?

– Нет-нет, - улыбнулась Вика.
– Просто... Гуляю вечерами.

"Тридцать три коровы... Тридцать три коровы", - звучало в голове, когда очередная пара вышла из кабинета, выбрав наконец тур в Швейцарию.

Лиля сидела, глядя в окно на проезжающие машины, и майский ветерок нежно гладил лицо. Она достала пудреницу. Косметос бы обновить... Ладно, это в дьютике. Звонок!

– Привет, солнышко.
– Голос Макса в трубке был бодрым.
– Ты звонила мне?

– Поедем на веранду на обед?
– Лиля смотрела в окно, мимо которого ветер пронёс невесть откуда выхваченную горстку лепестков яблони.
– У меня замечательная новость.

– Через полчаса только могу, малыш.

– Давай через полчаса. Я соскучилась!

Лиля вывернула на набережную и ехала, напевая. Череда манящих картинок проносилась перед глазами. Его рука, скользящая по её талии, вниз, к бедру, к завязке бикини. Он запускает пальцы под влажную ткань купальника, двигаясь всё дальше, всё глубже... Дыхание сбилось. Лиля облизнула губы и вывернула руль направо. Наконец-то в отпуск... Там-то он уже не отвертится. "Ты такая горячая, - удивился он в их первую ночь.
– Ни капли стеснения".

Да. После Ромки стеснения в ней не осталось. Ох, как мама тогда бесилась! "Марь Тимурна, Лиля сегодня у меня останется, - сказал он, зажимая ладонью рот хохочущей Лиле.
– Я ей тут с курсачом помогаю..." Курсач он, конечно, тоже ей помог дописать, но уже потом, когда папе уже даже из колледжа позвонили.

Она поёрзала на мягком сиденье, вспомнив, что они вытворяли в той халупе в Текстилях, и одёрнула себя. Хотя... это ведь не её вина. Макс слишком редко стал уделять ей внимание, отсюда и эти мысли о Ромке и его руках. Ромка был тогда худой, и пальцами левой руки царапал её, этими своими жуткими мозолями от струн гитары. А потом он достал у кого-то из друзей "Камасутру", и они вдумчиво исследовали её вдоль и поперёк, а потом так же исследовали друг друга, и к утру лежали, обессилевшие, и не могли пошевелиться, и за окном было так же солнечно, как сегодня, а на помойке прямо под окнами местный бездомный кот

гремел консервными банками.

Рома-романтик, думала она, поднимаясь на лифте на крышу. Мама была права. Он не мог дать ей ничего, кроме этих дрожащих струн и дрожащих мгновений экстаза на нелепом сломанном диване, которые заставляли её забывать обо всём на свете. Они дружили вчетвером, Ромка с ней, Лилей, и Витька с Наткой. Ездили на великах по окрестным садовым товариществам, лазили на чужие огороды и пекли картошку в костре, а однажды Витёк украл у дачников курицу, жирную, белую, а Ромка даже не смог свернуть ей шею, чтобы пожарить.

Нет. Она не хочет этой дорожной романтики. Спасибо, наелась. Между этими безумными, неуловимыми мгновениями была плесень на плитке в ванной и банки дешёвой тушёнки, разогретые с рисом, а ещё мокрицы, которые ползли по стенам из подвала. Наверное, мама тогда психанула. Семнадцатилетняя дочь уходит из дома по ночам и возвращается, шатаясь, в засосах, с пьяными глазами...

– Привет, солнышко.
– Макс ждал её под стеклянным навесом у лифта.
– У нас столик вон там.

Лиля обняла его за шею и повисла, радостно целуя. Наконец-то!

– Ты опять ночевал на Староконюшенном?
– Она изучала меню, поглядывая на него. Макс с аппетитом ел свой стейк, запивая соком.
– Я ждала тебя ночью.

– Да. Извини, малыш. Сходил поплавать, а потом вечером твой отец позвонил. Я в командировку в Липецк. Надо было с накладными разобраться. Китайцы опять намудрили.

Лиля нахмурилась.

– Вот это, - ткнула она наугад в какой-то салат.
– И воду.

Девушка кивнула и скрылась в лабиринте занавесок и столиков.

– А это нельзя отложить?
– спросила Лиля, протягивая ему ладонь.
– Макс, мне тут перепал директорский тур на Мадейру. Понимаешь? Неделя ви-и... а-ай... пи-и, - протянула она с нарочито надменным лицом.
– Ну, давай, скажи, что Липецк может подождать!

– Может.
– Макс кивнул, закидывая в рот последний кусочек стейка.
– Ради тебя - может. Я только позвоню твоему отцу. Когда?

– Двадцать пятого.

Салат был приличный, кроме зёрен граната, которые почему-то горчили. Лиля сидела, откладывая их на край очень большой белой тарелки, и вяло тыкала вилкой в рукколу, глядя, как Макс расхаживает с телефоном у уха по дальнему краю веранды, попинывая большие плетёные серые топчаны и диваны.

– Я договорился, - сказал он.
– Португалия, значит? Олег Михалыч щедрый шеф.

– Устроим второй медовый месяц, - улыбнулась Лиля, вставая ему навстречу.
– Как насчет съездить в твой перевалочный пункт на Староконюшенном прямо сейчас?

Макс с сомнением поднял бровь. Лиля удручённо вздохнула.

– Ты чего глядишь сычом? Аль кручинишься о чём?
– Макс взял её за подбородок и поцеловал.
– Пойдём. У нас впереди неделя в жаркой стране, а ты закисла. Не надо. Успеем ещё накувыркаться.

Лиля вздохнула. Створки лифта закрылись за ними. Макс стоял, прислонившись спиной к стенке, и она повернулась и шагнула к нему, прижимаясь всем телом.