Ликвидатор
Шрифт:
– Одевай, - говорит Ходырев.
– Не забудь рубаху под низ, иначе кожа будет зудеть.
Я вижу, как голый мужик, выйдя из душевой, извлекает из полиэтиленовых мешков у стены трусы, рубаху и носки. Саша кивает мне на мешки:
– Кое-что простирано в станционной прачечной, там, где наши РАСТовцы работают с Игорем, но в основном все новое. Одевайся. После смены сбросишь все использованное на расфасовку, вон там, - он показывает на несколько мешков с желтыми ярлыками у входа.
– Оставь свои сапоги в шкафу, не надо их пылить
Сам он уже одет. Пропитка, дополненная полотняным шлемом, на манер монтажного, прикрывающим голову и шею, сильно меняет его вид. Я стараюсь привыкнуть к несгибаемости гимнастерки и галифе, щедро пропитанных спец-составом. Пока получается плохо.
В вестибюле по-прежнему толкучка. Бойцы ждут нас, сгрудившись у лестницы, подальше от окон. Узнать их в спецухе почти невозможно, тем более, что видел-то я их всего несколько минут в курилке перед отправкой. Ориентируюсь по дозеру: синяя изолента на приборе у Звягинцева заметна издалека. Ходырев пересчитывает людей, дает команду на выход.
Мы двигаемся в темпе. Солнце моментально пропекает спину, голова преет в шлеме. Но я понимаю: это тот самый вариант, когда пар костей не ломит.
Пробегаем под какой-то эстакадой. Воспользовавшись тем, что нахожусь в ее тени, оборачиваюсь назад и задираю голову. Вот она, та самая полосатая труба на разделе 3-го и 4-го блоков. Я буквально обливаюсь потом. Страхом это назвать, наверное, можно, но добавляется еще что-то необычное, как пузырьки кессонной болезни, вскипающие в крови... Лихорадочное возбуждение... Вата в ногах...
Ходырев тянет меня за рукав:
– Чего ты уставился, погнали!
– Он выдергивает меня на солнце, и я жмурюсь, как вурдалак, от резкой боли в глазах.
– Не пялься зря!
– Отфыркиваясь под лепестком, Саша наставляет меня на ходу:
– Будет время, раздобудь где-нибудь очки. Сетчатка глаза может повредиться легче легкого, мне гражданские из Курчатовского института говорили. Бета-частицы удержатся даже пластмассой, поэтому любые очки сойдут. Звягинцев, не туда! Вправо, вдоль той стенки, и бегом, бегом!
– Он оставляет меня и бросается догонять команду, которая, сгрудившись вокруг дозера, как цыплята вокруг наседки, ушла вперед.
Я бегу за ними, хлябая сапогами; мои легкие явно не дружат с лепестком-респиратором. Следуют несколько минут гонки под палящим солнцем по местности, с которой словно гигантским скальпелем содрали шкуру-землю. Мешанина из выкорчеванных, хаотически спутанных и брошенных как попало трубопроводов, шлангов, кабелей мешает бежать по прямой, и мы мчимся зигзагами, словно под обстрелом.
Небольшое двухэтажное здание. Стеклянный коридор ведет из него куда-то в другое здание по соседству. Мы в изнеможении опускаемся на ступеньки, ведущие
– Двадцать миллирентген...
Сдергиваются ненавистные респираторы, трясущиеся руки вытаскивают сигареты. Ходырев спрашивает дозера:
– Сколько было по максимуму, пока бежали?
– Пять рентген...
– Семечки, ребята! Накопили не больше пол-рентгена на нос, а были почти под самой "четверкой", - Саша явно старается ободрить бойцов.
– Психовать нечего, работать будем по-умному, я ручаюсь, больше установленных двух рентген никто не получит.
Я тихо спрашиваю:
– Ты уверен, что мы пришли, куда надо?
– И тут же жалею об этом. Не глядя мне в глаза, Ходырев говорит:
– Это здание - управление строительством ЧАЭС. Кабинет начальника, Кизимы Валерия Трофимовича, находится в том крыле. Там на полу куча его визиток, возьми одну на сувенир...
Помолчав, он продолжает:
– Если заказчик не придет через двадцать минут, двигаем назад.
Команда облегченно выдохнула.
Мне неловко. Ухожу в застекленный переход, прикуриваю сигарету. Сердце не успокаивается. Адреналин с готовностью отзывается на сигналы перевозбужденного мозга, радостно бухая в артериях. На полу возле окна лежит дохлая бабочка. Потом еще одна, еще, и еще...
Целый сонм, не меньше сотни, маленьких желтых капустниц, захваченных врасплох непонятной смертью, нахожу я на подоконнике. Неужели от радиации? А говорят, насекомые ей не подвластны...
Я поднимаю глаза.
Мертвые бабочки на подоконнике отражаются в стекле, сквозь которое я гляжу прямо на распанаханное нутро 4-го блока.
Все, что я видел до этого момента на станции, выглядело неповрежденным, пусть даже заброшенно-грязным, но целым. Но здесь...
Я до сих пор вижу это во снах, снова и снова.
Здание было натурально разворочено "прицельным бомбометанием" с воздуха... Торчащие покореженные ребра металлоконструкций, обвешанные соплями свисающих до земли парашютных строп, которыми связывались гроздья контейнеров с бором и пучки свинцовых самокруток. Потеки грязи и копоти на уцелевших стенах. Тонны искрошенных остатков стен и перекрытий на земле и на крыше прилегающего здания (ВСРО, вспомогательные системы реакторного отделения - СБ). Полосатая вентиляционная труба на крыше блока, совем рядом с провалом взорвавшегося реактора, выглядит до несуразности нарядно.
Полное отсутствие людей в поле зрения нервирует. Кажется, что воздух, до предела наполненный невидимым, неощутимым мощнейшим излучением, исходящим от разрушенного четвертого блока, вибрируя, искажает воспринимаемое изображение.
Несколько секунд я завороженно смотрю на реактор. Ощущение звериной опасности, владевшее мной ещё не так давно, угасает. Пропорции и значимость увиденного полностью подавляют чувства. Всё, что приходит в голову для описания моих ощущений в тот момент, звучит пошло.