Ликвидатор
Шрифт:
Зам. начальника РАСТ... Перед глазами возникает станция: "Урал" с прицепом, приборы, рация, донесения, расчеты, дозконтроль, разведка местности. На "военке" мы тренировались на такой, так что общее представление о станции я имел. Какую конкретно работу РАСТ выполнял на ЧАЭС, я, естественно, не знал, и опасался поначалу попасть впросак, но "не боги пасут поросей", в соответствии с летучим выражением легендарного доцента. Кроме того, я был морально готов к экстренному обучению по традиционному армейскому принципу: "Не умеешь - научим, не хочешь - заставим!".Смущало одно: насколько я помнил, должность была капитанской, я же был "страшным лейтенантом", старлеем.
Сборы были недолгими. Вечером того же дня, напоследок жадно втягивая ноздрями запахи гражданской жизни, я уже стоял на перроне вокзала, ожидая отправления киевского поезда. Лора проводила меня лишь до дверей вокзала; мы заранее решили, что сцены вроде "уходит милый мой в солдаты" не будет.
Со мной в купе ехали еще двое "партизан". Четвертый из нашей команды к отправлению не явился; ушлая часть населения старалась косить на все, что угодно, лишь бы отмыкаться от поездки в Чернобыль.
Попутчики оказались водителями. Они методично надирались водкой, заглушая тревогу перед неопределенностью. Я курил одну сигарету за другой, отгоняя невеселые мысли об оставленных личных проблемах и стараясь представить себе, как выглядит А. И. Ходырев, насколько ловко он управляется с обработкой данных на РАСТ. После того, как плексигласовая карта местности, вертикально укрепленная в столе прицепа РАСТа, неожиданно расцвела мультяшными ядерными взрывами, я понял, что засыпаю. Остаток ночи старлей Ходырев долго и настойчиво пояснял мне принципы методики расчета доз облучения личного состава при прохождении моторизованной колонны через эпицентр ядерного взрыва, перемежая свои разъяснения цитированием прилипчивого стиха: "Сварщик зварює метал. Втома нападає..."
...Я проснулся от толчка в плечо:
– Белая Церковь... Стоянка - десять минут, подъем...
Поезд пришел рано, едва рассвело. Мы выясняем, как можно добраться до 'перевалки', воинской части где-то на окраине Белой Церкви, где нам предстоит переодеться и сдать на хранение гражданку.
Оказалось, что автобус туда ходит раз в три часа, начиная с 11 утра. Нас радушно накормили яичницей с колбасой в вокзальном ресторане, узнав, что мы едем 'на войну' - так многие местные жители прилегающих к Чернобылю районов называли катастрофу. Мои попутчики призывно грюкают бутылкой о стакан, но по такой рани пить мне не хочется, и я ограничиваюсь холодным чаем.
Время тянулось планерной резиной. Курить надоело, тыняться из угла в угол надоело, а более всего надоела неопределенность. Автобус подъехал всего лишь на полчаса позже обещанных 11-ти. Когда наконец мы десантировались из автобуса у КПП 'перевалки', яичница из утреннего ресторана упрямо набивалась в компанию к чему-нибудь более существенному - борщу, котлетам, картошечке...
Проверив документы, дежурный направил нас в каптерку, стоящую отдельно, за забором части, и по виду напоминающую место лишения свободы - трехэтажное здание с зарешеченными окнами. Армия, как и всегда, блюла кастовость: мои попутчики отправились на третий этаж, а я - на первый.
Мне выдали полевую офицерскую форму (куртка навыпуск и брюки - почему-то совершенно отстойные по виду галифе - в придачу к ней) с фуражкой-котелком, бушлат, вещмешок, сапоги (не хром, но кирза), ремень, пару белья, портянки, и прочий немудреный армейский атрибут. Я отправил то немногое, что приготовил с собой для ЧАЭС, в вещмешок, и, затолкав гражданку в свою сумку,
В плохо освещенном, душном, зарешеченном помещении каптерки, среди распиханных по полкам сотен чемоданов, сумок, и, что мне особенно врезалось в память, нескольких свернутых в узел стеганых восточных халатов, я чувствовал себя вполне готовым к этапированию в Сибирь.
Стало чуть легче, когда солнце ласково мазнуло меня по щеке на улице. Я вернулся к КПП, где мне было наказано прибыть в казарму ХХ роты и ждать там "до особого". В казарме, кроме осовевшего от неподвижности дневального, никого не было. Потоптавшись на входе, я зашел внутрь и уселся на табуретку в Ленкомнате, не рискнув нарушить тишину большой казармы с рядами двухъярусных коек. В приоткрытое окно предательски неслышно вливалась июльская жара, замешанная на чирикании десятков воробьев с огромного тополя по соседству. Полуразборчивый командирский голос распекал подчиненного где-то в отдалении, не скупясь на упоминание его мамы. Ощущение принадлежности к апофеозной армейской машине стало настолько реальным, что мурашки стадом пробежали по загривку.
Состояние было упадочным. ЧАЭС, РАСТ, А. И. Ходырев были где-то далеко, и в их реальность не верилось, а верилось в тяжелый запах казармы, в отжимания от пола, в тяжеловесность старшинского ума, в политинформации в курилке, в дедовщину... Ремень мял бока. Сапоги казались несуразно огромными и источали ядреный запах дегтя. Куртка была безнадежно свободной в воротнике - моя шея, болтаясь, тщетно пыталась найти воротниковые берега. Есть хотелось неимоверно, и голод еще более усилился, когда я услышал за окном рев солдатских глоток, повествующих о дождях и плачущей девчонке. Высунувшись наружу, я увидел взвод, бодро топающий к зданию рядом, скорее всего, к столовой - веников у них я не видел, а куда еще ходит строем солдат, если не в баню и не на пищеблок? Задавив ощущение голода, я доблестно решил ждать этого самого "до особого".
Вечность спустя в комнату вставился помдеж по части, глянул на меня критическим оком, хмыкнул, и, сжалившись, сказал, что я могу пойти поесть, так как отправка будет только поздно вечером: помимо мелких команд, прибывающих со всей республики, ждут спецпоезд откуда-то издалека, и уже потом всех посадят на машины и колонной повезут в бригаду.
Так я впервые узнал, что направляюсь в расположение достославной 25-той бригады химической защиты, задействованной на дозиметрической разведке, дезактивации техники и территории ЧАЭС, а также на сборе и захоронении радиоактивных отходов.
Помдеж также сказал, что до бригады около трех часов езды, так что прибудем мы туда заполночь, поэтому после обеда я могу перекемарить в казарме на койке.
Обед в столовой был отмечен неимоверным количеством мух и традиционным гороховым пюре. Так как перспектива ужина на горизонте не маячила, я заправился впрок.
Мухи и армия являются трогательно-неразделимыми синонимами. Я обдмывал эту концепцию, запивая пюре подозрительно мутным компотом.
Оставшееся время было заполнено прибытием все новых и новых "партизан". Вскоре казарма была набита до отказа, а спецпоезд еще не прибыл. Воздух постепенно наполнился традиционной смесью запахов еды, разгоряченных тел, кирзы... мне показалось, что старая, крашенная-перекрашенная казарма наконец-то расслабилась, заполучив в свое нутро добротную людскую начинку, без которой ей было сиротливо и неуютно.