Лидия

Воронков Василий Владимирович

— Эй! — крикнул я в темноту и попытался встать с кровати.

Я уже не чувствовал немощной дрожи как раньше, хотя металлический пол по-прежнему обжигал мои босые ноги. Я сделал несколько шагов вперёд — туда, где, как я помнил, была бронированная дверь и висящий на прогнувшемся кронштейне металлический череп — и остановился.

Кровать за моей спиной исчезла, я всё ещё ничего не видел.

— Эй! — снова крикнул я, надеясь услышать хотя бы раздражающий металлический звон, но мне никто не ответил.

Комната была пуста.

Я попятился, надеясь,

что смогу вернуться к незримой кровати, повторяя в обратном порядке собственные шаги, когда где-то над головой раздался знакомый отрывистый щелчок, и в комнате резко включился свет. Перед глазами поплыли яркие пятна, я едва не оступился и прикрыл рукой лицо.

— Вы здесь? — спросил я, не поднимая головы. — Здесь кто-то есть?

Ответа не было.

Я осторожно осмотрелся, щурясь от яркого света. Я был в той же комнате — с узкой кроватью, металлическим унитазом в углу и ровными светящимися стенами. Лошадиный череп также оказался на месте — он висел на кривом кронштейне над бронированной дверью, а его потухший глаз слепо смотрел в пол. Однако я не видел никаких повреждений от его недавнего — вчерашнего? — приступа бешенства. Исчезли даже вмятины на стене.

— Вы здесь? — неуверенно повторил я.

Тишина.

Я забрался на постель и сел, продолжая смотреть на неподвижный лошадиный череп. Глаза мои слезились от света, но я старался не моргать, как если бы боялся, что, стоит мне лишь сомкнуть веки, как я вновь окажусь в непроглядной темноте. Лошадиный череп не двигался, притворяясь мёртвым.

Постепенно всё вокруг меня стало расплываться, монотонный белый свет часто замигал, как изображение на старом экране, а лошадиный череп, повисший на изломанной конечности, постепенно исчез, растворился в этом высокочастотной мерцании, как будто его затягивало неумолимое слепое пятно.

У меня больше не было сил сопротивляться.

Я судорожно вздохнул, закрыл глаза и провалился на несколько секунд в странное головокружительное забытьё. Когда я пришёл в себя, то голова раскалывалась от боли, а в комнате по-прежнему горел свет.

94

Я лежал на жёсткой больничной койке — как пациент, о котором забыли даже врачи. Головная боль так и не прошла, а от выжигающего света воспалились глаза. Но даже когда я опускал веки, передо мной всё равно стояли сверкающие стены, навечно отпечатавшись в моём сознании, на сетчатке глаз.

Я не знал, сколько прошло времени — несколько часов, быть может, дней? Я даже начал скучать по той оглушительной темноте, которая так пугала меня раньше. Воздух был свеж и прохладен, но дышал я с трудом, как астматик — белые стены давили на меня, мешали вздохнуть.

Несколько раз я засыпал — вернее, терял сознание, — обессилев от бессмысленного ожидания, но эти краткие минуты отдыха вовсе не придали мне сил. Губы у меня потрескались, а горло пересохло — мне стало больно глотать. Я ничего не ел и не пил, должно быть, уже несколько дней. Можно было подумать, что меня просто хотят заморить голодом,

или же безумная машина, заключившая меня в свою наэлектризованную тюрьму, просто не знает о том, что мне требуется еда и вода.

Лошадиная голова была всё так же неподвижна. На мои крики по-прежнему никто не отвечал.

Я медленно поднялся с кровати, опираясь руками об изголовье, осторожно опустив на промёрзлый пол ноги, чтобы не оступиться и не упасть. Когда я, наконец, встал и выпрямился во весь рост, мне вдруг показалось, что пол подо мной вздрогнул и поднимается вверх — что вся комната переворачивается навзничь. Я панически взмахнул руками, ища в воздухе опоры, и повалился на скрипящую плёнку.

Всё было на месте. Подо мной по-прежнему стояла неподвижная, как приваренная к полу кровать; пол не стал потолком, мир не перевернулся.

Я снова встал и покачнулся от слабости. За спиной послышался приглушённый гул — как искажённые эхом звуки человеческого голоса. Я обернулся и увидел широкую вентиляционную решётку, выкрашенную в белый цвет, которая почти сливалась со стеной.

Я забрался на кровать и встал, вытянувшись на цыпочках, однако вентиляционная решётка всё равно находилась у меня над головой, и я почти ничего не мог разобрать. Это было похоже на сдавленный шум работающего механизма, причудливо искажённый гортанным эхом разветвлённой системы воздуховодов. Но что это? Генераторы кислорода? Низкочастотный гул энергетических установок?

Я продолжал прислушиваться, и спустя несколько секунд стал различать чьи-то нечёткие голоса.

Один голос принадлежал мужчине и был громче, ниже, и порою даже срывался на крик. Этот голос наступал, настаивал, жёстко и агрессивно, тогда как второй, грудной и тихий, скорее всего, принадлежавший женщине, лишь неуверенно оборонялся, затихая и растворяясь в шуме. Иногда мужской голос становился таким громким, что я мог разобрать отдельные слова:

— …недостаточно…

— …должны сделать…

— …Лидия…

Лидия?

Вдруг за моей спиной послышалось отчётливое жужжание сервоприводов, как если бы кронштейн, согнутый зигзагом над дверью, стал медленно распрямляться, изготавливаясь для броска.

Я вздрогнул и обернулся.

Металлический череп по-прежнему неподвижно висел над комнатой, но его слепой глаз смотрел вниз под немного другим углом.

Я качнул головой и вновь прислонился к стене, однако никаких голосов больше не было — они исчезли, потонули в гуле генераторов кислорода или энергетических машин.

Я несколько минут стоял у решётки в надежде, что голоса вернутся, как вдруг за спиной вновь послышалось знакомое механическое жужжание.

Я резко обернулся, и лошадиный череп застыл под моим взглядом, не успев вернуться в своё изначальное положение. Теперь я уже не сомневался, что он двигался. Потухший глаз уже не смотрел в пол как раньше, а уставился на мою кровать, по-прежнему упорно притворяясь незрячим, да и сам кронштейн немного сдвинулся вправо.

Я слез с кровати и подошёл к двери.