Лидия
Шрифт:
— Итак, святая святых… — бодрым голосом начал экскурсовод, повторяя свою вступительную речь уже в четвёртый раз. — Отсюда осуществляется контроль взлётом, посадкой, и вся связь с кораблями идёт через эти вот терминалы.
— Но здесь никого нет! — сказал коренастый парень.
— Да, — согласился экскурсовод, — сейчас космодром в сервисном режиме. Как раз в честь нашего приезда, так сказать.
Центр управления выглядел совсем не так, как в остросюжетных фильмах — никаких экранов во всю стену, переливающихся голограмм и ярких полосок из светодиодов. Впрочем, я уже подготовился
— А где информационный экран? — не выдержал я. — Куда выводится статус по полётам?
Экскурсовод забавно поджал губы и показал рукой на окно.
— Опускаются электронные жалюзи, — сказал он, — и окно превращается в экран.
— Какой-то маленький центр управления, — сказал кто-то, и экскурсовод насупился.
— Отсюда, — с пафосом начал он, — можно осуществлять одновременный контроль четырьмя полётами. Есть также места для двух операторов, — экскурсовод подошёл к высокому креслу, похожему на стоматологическое, и упёрся рукой в подлокотник, — которые могут взять на себя управление кораблями и непосредственно из центра произвести взлёт или посадку.
— Нейроинтерфейс! — послышался шёпот за моей спиной.
Я прошёлся между рядами офисных столов, игнорируя настойчивое "ничего не трогайте" экскурсовода. На тонких вогнутых мониторах были заметны пыль и отпечатки пальцев, огромные эргономичные клавиатуры из двух составных блоков, которые давно уже перестали выпускать, потемнели от грязи, а надписи на большинстве кнопок стёрлись. На столе виднелись следы от кружек с кофе, хотя все личные вещи были предусмотрительно убраны.
Экскурсовод вновь рассказывал о Пульсаре-12, и даже самые преданные его слушатели заскучали.
Я остановился у кресла оператора — непритязательного на вид, с высокой спинкой и длинными подлокотниками, которые выглядели так, словно к ним приковывали руки. Практические занятия начинались у нас только со второго курса, а до этого мне довелось лишь пройти тест на подготовительных, на котором проверялась моя способность работать в нейросети. Впрочем, в тот момент я вообще ничего не почувствовал, кроме неприятного покалывания в висках. Однако сейчас передо мной стоял настоящий терминал, путь и похожий на рабочее место захудалого дантиста — это был нейроинтерфейс, оператор которого мог выполнять сотни сложнейших действий за микросекунды.
— А можно сесть? — спросил я, прервав тоскливый рассказ экскурсовода об институтском беспилотнике.
Экскурсовод осёкся и удивлённо посмотрел на меня.
— Ну, вообще мы не должны ничего трогать, — сказал он. — К тому же сейчас все терминалы отключены. Это просто кресло.
— Ну, тогда и бояться нечего, — улыбнулся я. — Раз отключено, значит точно ничего не
Экскурсовод покачал головой.
— Уверен, вы найдёте способ… — сказал он. — Ну, в самом деле. Это обычное кресло. Посидите, если хотите. Но я вас настоятельно прошу, не трогайте ничего. Вообще ничего.
— Хорошо, — согласился я, но не торопился садиться.
Перед странным пыточным креслом стоял массивный компьютер в форме триптиха больнично-белого цвета, на котором не было ни единого индикатора или экрана. На левом крыле триптиха выстроились в ряд грубые на вид металлические тумблеры, обозначенные цифрами, а справа тянулись в несколько рядов кнопки с выгравированными на них буквами — как клавиатура в неправильном, алфавитном порядке. Центральная часть терминала представляла собой решётку с широкими прорезями, в которых неприятно поблёскивало что-то чёрное и плотное, как застывший мазут.
Раньше операторам приходилось надевать тугой обруч со стальными зажимами в области висков, которые сдавливали голову как тиски, но теперь обходились без этого — достаточно было лишь активировать терминал и усесться в кресло.
Я несколько минут стоял, опираясь рукой о подлокотник и разглядывая терминал, пока, наконец, не понял, что в центре управления стало совершенно тихо. Экскурсовод больше не надоедал всем историями о Пульсаре, не перешёптывались студенты, не слышалось шарканья шагов.
Я обернулся.
Все стояли на своих местах, застыв, как в приступе немого паралича — наш гид рядом с окном, прижав руку к впалой груди, остальные студенты между столами, у стен, или у двери, оцепенев, точно на мгновенном снимке — и неотрывно смотрели на меня.
Я почувствовал холодок на спине. Дождь прекратился, но огромное бронированное стекло по-прежнему затягивала хмурая пелена.
Я немного повернул кресло к себе, упёрся руками в подлокотники и стал медленно опускаться. Что-то подо мной скрипнуло, я испуганно вздрогнул, руки мои соскользнули, и, зажмурив глаза, я упал в кресло — как будто нырнул в поток кипящей воды.
Всё вокруг мгновенно залила ослепительная белизна, мышцы разом свело судорогой от боли, но я не мог даже закричать, потеряв контроль над собственным телом. Невозможно-яркий свет прожигал меня насквозь, а грудную клетку разрывало, как при взрывной декомпрессии.
Однако вскоре я перестал чувствовать боль — рассудок мой не выдержал, и я провалился в бесконечную темноту, разом сменившую белое сияние, в которой не было ничего — ни чувств, ни мыслей, ни даже страха.
— Ну, всё! — раздался чей-то приглушённый, доносившийся откуда-то издалека голос. — Время вышло!
Тьма распалась, растаяла в электрическом свете — я сидел в кресле оператора в центре управления, а экскурсовод фамильярно похлопывал меня по плечу.
— А ты, я смотрю, замечтался, — сказал он. — Пора. Нас ждут.
Я долго смотрел на него, не понимая, что происходит.
— Пойдём, — сказал экскурсовод. — Время вышло. Ещё посидишь за терминалом, и не раз.
Я медленно поднялся, упираясь о столешницу руками. Ноги мои дрожали.
— Ну, давай… — нетерпеливо сказал экскурсовод.