Левиафан
Шрифт:
Не желая вызвать новый поток слез у сестры, я как можно осторожнее спросил, почему она так уверена, что дело не ограничилось невинным флиртом:
— Может быть, все не так серьезно, как тебе показалось?
Эстер печально качнула головой:
— Я еще не закончила.
— Ну что же, продолжай.
Сестра снова принялась нервно теребить край скатерти. Я понял: то, что она намеревается мне поведать — что бы это ни было, — приводит ее в величайшее смущение.
— В тот вечер мы вместе молились. Отец руководил чтением Библии. Когда дошло до вопросов, стало ясно — и не в первый раз, братец, — с нажимом произнесла Эстер, — что Крисса очень плохо знакома с Писанием. Отец задавал ей простейшие вопросы
Не было необходимости пить эту чашу до дна, и я решил прервать рассказ сестры:
— Да да, Эстер, я понял. Конечно, невозможно отрицать: такие вещи приводят в замешательство. — Неожиданно для самого себя я громко выругался: поведение отца разозлило меня не на шутку.
Однако Эстер, смерив меня укоризненным взглядом, продолжила:
— Томас, пожалуйста, прекрати сквернословить. Да, верно, я была в замешательстве. Но это еще не конец истории.
Я извинился, и Эстер продолжила:
— Я решила прекратить это безобразие. Мне было ужасно стыдно, но допустить, чтобы такая мерзость творилась в нашем доме, — нет! Это поставило бы меня на одну доску с Криссой Мур. Поэтому я направилась прямиком к ней. Я открыла дверь. Она стояла возле окна — твоего окна, Томас, в твоей комнате — совершенно голая. Свеча не горела, но спальня была залита лунным светом, так что… — Эстер замолкла.
Я же поймал себя на том, что нарисованная ею картина захватила мое воображение. Женщина сомнительной репутации, обнаженная, стоит у окна, залитая лунным светом. В этом образе таилось нечто первобытное и дикое. Затем я внезапно осознал — моя комната, моя кровать! В душе всколыхнулось отвращение и гнев. Я поверить не мог…
Но тут я заметил еще кое-что: Эстер старательно избегала моего взгляда. Я вспомнил об одном из немногих случаев нашего детства, когда сестра обманывала меня. Однажды утром она заявила, что Джоан разлила молоко, когда несла его из коровника. Но, как выяснилось позже, Эстер сама же и опрокинула подойник, спустившись на кухню. Это означало, что сегодня мы останемся без масла. Еще час спустя сестра прибежала ко мне в слезах и во всем созналась, умоляя, чтобы я не выдавал ее отцу. Я помчался через поле к соседям и выпросил у них ведро молока, покрыв провинность Эстер. Но в тот момент, когда утром я спросил, куда подевалось молоко, Эстер точно так же прятала глаза.
— Ну как бы там ни было, я велела ей немедленно покинуть наш дом!
— И она безропотно собралась и ушла? А отец? Он не возражал?
— Возражал поначалу. А ей нечего было возразить. Да и что она могла сказать в свое оправдание?
— И все же она осталась, верно? И что, на этом все закончилось?
— Нет. На следующий день начали умирать овцы.
— Да, я видел.
— На первых порах отец не связал эти два факта — мое требование выгнать Криссу и гибель скота. Решил, что отару поразила какая-то зараза. Он отделил здоровых овец от больных. Но они всё умирали и умирали, причем с ужасающей скоростью. Вечером запрёт в загоне пятьдесят овец. Все хорошо, животные прекрасно себя чувствуют. Утром приходим, а они… — Эстер смотрела в пространство поверх моего плеча. На ее лице не было страха, только отчаяние. — И так изо дня в день. Пока, оказавшись загнанными в угол, мы не заявили, что девчонка наслала проклятие на наш скот.
— Кому вы сообщили?
— Сначала констеблю Диллону.
При упоминании местного констебля я согласно кивнул. Диллон был добрым человеком. Я не сомневался, он обойдется с девушкой справедливо и без грубости.
Но
— И мистеру Хейлу.
А вот это уже совсем другое дело. Мистер Хейл был священником в местной церкви. Каждый раз, слушая его юрячне проповеди, в которых он, брызгая слюнями, словно сами небеса пролились огнем и серой, обличал грешников, я жалел, что у меня нет широкополой шляпы, чтобы прикрыться от его плевков. Если Хейл вмешается в разбирательство, боюсь, Криссе Мур несдобровать.
— И мистер Хейл вызвал мистера Резерфорда, — закончила Эстер.
— Охотника за ведьмами? — переспросил я.
Эстер кивнула.
— И что, он приехал?
Эстер снова кивнула.
— На прошлой неделе. И забрал ее с собой. А со мной мистер Резерфорд был чрезвычайно любезен.
Я никогда не встречался с Резерфордом, но слышал, что он действует от имени Кристофера Мэйнона, мирового судьи, и полномочия у него достаточно широки. Самого Мэйнона я знал неплохо — когда-то познакомились через отца. Что касается охотника за ведьмами, у этого человека была недобрая репутация. Работа, которую выполнял Резерфорд, оплачивалась, так что праведником, борющимся со злом, его не назовешь. Однако он славился умением выбивать признания у женщин, обвиненных в колдовстве, черном сглазе, общении с дьяволом и бесовских танцах под луной.
Я покосился на сестру. На лице у нее застыло выражение наивной девочки, которая рассказывает страшную сказку, веря в каждое произнесенное слово. И совершенно очевидно, сестра ждала, чем я отвечу на ее россказни. Но единственное, чем мне хотелось ответить ей, я как раз и не мог произнести вслух — что я, Томас Тредуотер, не верю в ведьм. И в дьявола. И в Бога я тоже больше не верил.
Я кашлянул, прочищая горло.
— И после ареста Криссы отец заболел?
— Да. Вчера он целый день был вместе с работниками на пастбище: они пытались спасти оставшихся в живых овец. Вернулся только на закате. И я сразу поняла — дело неладно. Он говорил сбивчиво, и речь была замедленная, а глаз… ну ты сам видел. И еще отец жаловался, что его мучает страх, от которого все внутри холодеет. Я же чувствовала леденящий душу ужас, — просто добавила Эстер.
— Но он все-таки мог двигаться и говорить? — уточнил я. — Не так, как…
— Как теперь? Нет, он не был таким. Это случилось уже после наступления темноты.
— В котором часу?
— Я собиралась ложиться спать. Думаю, около девяти.
Я готов был кричать от досады, крушить вещи и до крови отхлестать себя по щекам. Примерно в это время я проезжал мимо церкви в Скоттау, а затем, жалея ноги коня, устроился на ночлег под деревом, хотя до дома оставалось меньше трех миль. Я мог бы пройти это расстояние пешком и застать отца, когда он еще мог говорить.
Сестра, видя боль, исказившую мое лицо, попыталась меня утешить:
— Никто ничего не сумел бы поделать, Томас. Все случилось внезапно. Он упал с постели и остался лежать на полу в беспомощном состоянии. Мы с Джоан с трудом подняли его и положили на кровать.
— И теперь мы ждем врача? — несколько придя в себя, спросил я. — Ты вроде говорила, что первым делом отправила Джоан за врачом?
— Да, едва рассвело, она поехала в Уолшем.
Это около четырех миль. На муле по разбитой дороге ей потребуется не меньше двух часов. Да еще в самом Уолшеме надо отыскать врача. Но, предположим, Джоан повезет и она быстро договорится с доктором, все равно пройдет как минимум день, прежде чем он появится у нас. Однако я не видел иного решения. Даже если я сам поскачу, нет никакой гарантии, что у меня получится привести помощь быстрее. Да к тому же отец наверняка хотел бы, чтобы я взял управление фермой в свои руки. Мы превратились в государство без государя. Но хватит ли у меня сил справиться со всем этим? Вот вопрос, который не давал мне покоя.