Левиафан
Шрифт:
Мне нравился Диллон и поэтому совсем не хотелось обманывать его.
— Возможно, как раз сейчас Резерфорд отправился к мистеру Мэйнону, чтобы сообщить ему о моей просьбе. Не знаю. Но, судя по всему, он был уверен в своих полномочиях, когда давал мне разрешение на встречу.
— Ладно, мне этого вполне достаточно, — после короткого раздумья согласился Диллон. — Иди, поболтай с ведьмой. Только смотри не поворачивайся к ней спиной.
— В какой камере она находится? И другие две женщины — где они?
Диллон махнул рукой:
— Ведьма — третья камера. А те двое — последняя в конце коридора.
Дальний конец коридора был
— И еще одна просьба: мне хотелось бы поговорить с Криссой Мур один на один, без свидетелей.
Диллон неохотно помялся, но затем согласился и отступил. Он стал взбираться вверх по лестнице. Тяжелая связка ключей у него на поясе весело позвякивала при каждом шаге. Проводив констебля глазами и от души желая последовать вслед за ним в мир света и свежего воздуха, я развернулся и двинулся во мрак подземелья.
Первая камера была крохотной, едва ли больше лошадиного стойла, и такой узкой, что взрослый мужчина не смог бы раскинуть руки, не упершись ими в стены. Внутри находились сразу двое. Оба мертвецки пьяные. В нос мне снова ударил кислый запах эля. Ни тот, ни другой не шелохнулись, когда я проходил мимо. Зато обитатели соседней камеры — трое оборванцев, угрюмых и голодных на вид, — встретили меня оживленным гомоном. Один из них выкрикнул непристойность, вероятно приняв меня за Диллона, его приятели разразились хохотом.
Приближаясь к третьей камере, я замер на полушаге.
«Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь — в озере, горящем огнем и серою. Это — смерть вторая» [18] . Слова из книги Откровение звучали в моей голове так ясно, словно передо мной держали раскрытую Библию. А в ушах плыл голос отца, читающего эти строки.
Я закрыл глаза и вдохнул зловоние тюрьмы, в котором перемешались запахи мочи и кала, — запах мира людей, где не было никаких ведьм и колдунов, никаких бесовских оргий и договоров с дьяволом, но лишь пьяницы и блудницы да еретики вроде меня.
18
Откр. 21:8.
Подняв свечу повыше, я двинулся дальше.
Глава 8
Из моей спальни открывается вид на сад, обнесенный каменной оградой. Нет, он недостаточно большой, чтобы назвать его настоящим фруктовым садом, где растут яблони, сливы и груши, вроде тех огромных садов, что окружали дом моего детства. Эти деревья, лишенные сейчас и плодов, и листьев, были посажены полвека назад в один прекрасный весенний день, когда Мэри, опираясь на грабли, наблюдала, как я выворачиваю горы кремня из известнякового грунта. Сад примыкает к пустующему загону для овец. Длинный загон сбегает вниз по склону, а по обе его стороны простираются бескрайние поля. Зимой они едва прикрыты пожухлыми серыми стеблями, но летом превращаются в желто-зеленое море, волнующееся под порывами ветра.
Обычно я просыпаюсь под звонкое пение птиц. Но сегодня утром птицы покинули нас — ни щебета, ни чириканья, — висящая за окном тишина долго не позволяет вынырнуть из ночного безмолвия. Солнце стоит уже высоко, когда я наконец прихожу в себя, радуясь,
Я окончательно стряхиваю оцепенение и несколько минут лежу на спине — блаженные мгновения, когда поясница и колени не болят. Но память услужливо подсказывает, сколько дел предстоит сделать сегодня, — не очень-то утешительное воспоминание. Теперь нужно встать, не разбудив Мэри, — навык, доведенный за прошедшие десятилетия до совершенства. Я плавно перекатываюсь к краю постели, стараясь распределять вес так, чтобы кровать не скрипела. И главное — не начать кашлять. Когда я сажусь и опускаю босые ноги на пол, тупая боль сдавливает грудь — ощущение, с которым я встречаю почти каждое утро. Секунд тридцать или около того я энергично растираю грудь кулаком. Как заверяют врачи, эти круговые движения облегчат дыхание. Я им не верю. Зато растирание вызывает покраснение кожи, и все мои шрамы, причудливой сетью покрывающие грудную клетку, становятся яркими, как листья осеннего клена. Я смотрю на них, и мне кажется, что они кровоточат.
Поднявшись с кровати, я натягиваю чулки и панталоны, затем — жилет и вставляю ноги в домашние туфли. Сунув руку в карман, нащупываю связку ключей, которую всегда ношу с собой, и крепко сжимаю их в ладони, чувствуя обжигающий холод металла. Они словно горсть пороха, крошечный бочонок, который может взорваться в любой момент, превратив мою руку в кровавые лохмотья.
Я добредаю до окна и выглядываю наружу. Ртуть в барометре, укрепленном на каменном подоконнике, стоит высоко. По нежно-голубому, словно яйцо дрозда, небу тут и там разбросаны белые перья облаков. Неподвижные кроны деревьев напоминают тонкую каменную резьбу. Как я и ожидал, ночью выпал снег, но совсем немного, так что ветви растений и сохранившиеся кое-где пожухлые листья лишь слегка присыпаны ледяной пылью, похожей на сахарную пудру. На земле лежит тонкий снеговой покров, однако на нем нет ни единого следа — ни ровных цепочек, оставленных лисами, ни раздвоенных следов косули или оленя. Никаких признаков живых существ. Повсюду властвует мертвая тишина.
— Томас! — раздается у меня за спиной сонный голос.
Я оборачиваюсь. Мэри закутана в одеяло так, что мне виден только краешек ее ночного чепца да смутно угадываются контуры тела под толстым покрывалом. В ногах обычно лежит, свернувшись калачиком, наш кот, но сегодня и он куда-то запропастился.
— Доброе утро, жена. — Я возвращаюсь к ней и присаживаюсь на край постели.
Мэри окончательно стряхивает дрему, на лице у нее появляется беспокойное выражение: жена понимает — я принял решение. Она начинает двигаться проворнее.
— Я с тобой. — Мэри откидывает край одеяла. — Или подожди, пока…
Я опускаю руки ей на плечи: «нет». Мэри настаивает. Я отрицательно качаю головой:
— Нет, не могу позволить тебе присутствовать. Я должен пойти один. И сделать это надо сейчас. Я и так слишком долго откладывал.
Она берет меня за руку. Я чувствую, как подрагивают ее пальцы. Они едва теплые, а кожа тонкая, словно бумага, как будто жизнь медленно утекает из нее. Я прижимаю ладонь Мэри к своей груди. Мне хочется удержать жену и защитить.