Лето Мари-Лу
Шрифт:
Вот так мы проводим эти жаркие дни. Нам хорошо.
Ближе к вечеру, когда жара немного спадает, я снова тренирую Мари-Лу. Она выполняет то же самое упражнение, качает ногой взад-вперед, хотя мне оно уже разонравилось.
Мари-Лу не испытывает ни капли восторга, но делает то, что я говорю. Через силу, вяло, словно это ее совсем не касается.
— Держи ногу так, — говорю я. — Хорошо, Мари-Лу! А теперь вниз…
Она зло смотрит на меня, волосы взлохматились и закрывают пол-лица, но она и не откидывает их.
— Левую ногу
Я не обращаю внимания на ее надутый вид. Я полностью сконцентрирован на ее ногах. Регистрирую каждое движение, отмечаю каждое малейшее изменение. Я вижу, что она может больше, чем показывает. Интересно, насколько больше? У меня есть в запасе еще одно упражнение, думаю, оно тоже подойдет. Но сейчас не время болтать об этом. Слишком рано.
— И правой, вверх!
Мы делаем по десять махов каждой ногой, я хвалю ее изо всех сил. Расспрашиваю о собственной программе, и она называет несколько упражнений, но говорит, что считает их бессмысленными.
— А ты пробуешь ходить?
— Иногда.
— Если хочешь, давай сейчас походим?
Она качает головой, но я становлюсь к ней вплотную и кладу правую руку на талию.
— Мы попробуем сделать лишь пару шажков, — говорю я. — Я бы хотел посмотреть, как ты это делаешь.
Мари-Лу не отвечает. Но я чувствую, что все ее тело говорит мне «нет».
— А я потом буду отрабатывать движения руками. Очень долго! — говорю я.
Не знаю, чем ее так очаровала идея научить меня плавать, но она уверена, что сможет меня научить. На этот раз она кивает:
— Ну ладно.
Мари-Лу поправляет одежду. Затем я чувствую, как она напрягается, по ее телу словно проходит ток. Крепко сжимает мою руку. Правая нога медленно скользит вперед по мосткам. Останавливается. Отдыхает. Снова концентрируется. Делает левой ногой такое же скованное движение. Мы преодолеваем несколько дециметров. Я чувствую, как она снова напрягается. Руки сжимаются. Толкает правую ногу вперед. Снова пауза, концентрация, и за правой ногой следует левая. Мари-Лу тяжело выдыхает. Я понимаю, что ей очень тяжело.
— Хорошо, — говорю я тихо, чтобы ей не мешать.
Мари-Лу помогает себе всем телом. Я чувствую, как участвует каждый мускул, каждый нерв.
Я крепко держу ее за талию, словно это поможет. Понимаю, что все дело в концентрации. Этим руководит мозг. Ее желание заставляет ноги медленно скользить по мосткам.
Мы преодолели приличный отрезок пути. Намного дальше, чем я думал. Если бы у Мари-Лу хватило сил, она бы дошла до конца мостков. По-моему, это просто фантастика, что парализованная девушка может ходить.
— Хорошо, Мари-Лу! — шепчу я. — Просто здорово!
Кажется, я сам все испортил. Волшебство исчезает. Мари-Лу теряет концентрацию. Она останавливается, покачивается и, скорее всего, упала бы, если б я не стоял рядом. Она смотрит на меня и говорит:
— Прекрати сейчас же!
— Что ты имеешь в виду?
— Думаешь, ты Иисус? Думаешь, ты можешь натренировать меня так, что я расстанусь с этим проклятым креслом? Ты воображаешь,
Я пристально смотрю на нее. Не знаю, что сказать.
— Я лишь хотел помочь тебе, Мари-Лу.
— Ты должен плюнуть на меня. Понимаешь? Послать меня ко всем чертям!
— Нет, я этого не сделаю.
— Ты дурак, Адам. Тупоголовый спортсмен-придурок.
— Я забочусь о тебе. Разве это глупо?
— Ты совершенно ничего не понимаешь. Иногда ты меня просто бесишь.
Она бьет меня рукой в живот. Задевает ногой один из моих карандашей, и тот скатывается в воду.
— Привези мне кресло.
Я медленно бреду по мосткам. Не могу удержаться и измеряю шагами расстояние. Один… два… три… и еще полметра. Она прошла три с половиной метра. Это просто сенсация, и я рассказываю об этом Мари-Лу, когда та садится в кресло.
— Ты когда-нибудь прекратишь, черт тебя побери?! — кричит она, разворачивается и едет во двор.
Я стою и долго смотрю ей вслед. Это наша вторая настоящая ссора.
Я снова рисую Мари-Лу. Она просто прекрасна. Расслабленна. Лицо отдыхает, словно остров в лучах солнца после бури. Глаза сияют мягким светом, никаких косых взглядов, никаких размышлений. Каждый мускул на своем месте. Уголки рта приподняты, а ямочки на щеках похожи на двух паучков, искусно наколотых мастером-татуировщиком. Волосы висят спонтанно и слегка растрепаны. Она выглядит именно так, как я хотел. Мой карандаш жадно скрипит по бумаге. Пытается запечатлеть то, что видят мои глаза. Если мне удастся воспроизвести хоть немногое, я никогда не скажу ни единого плохого слова о художниках. Я рисую, пока пальцы не сводит судорогой. Не знаю, долго ли мы сидим. Когда я поднимаюсь с альбомом в руках, одна нога совсем занемела. В мышце колет, когда я пытаюсь растрясти ее.
— Сегодня ты чертовски хороша, — говорю я.
Я замечаю, что Мари-Лу хочет побыть в одиночестве, и предлагаю ей съездить и проверить наш почтовый ящик, потому что опять забыл про него.
Мари-Лу охотно соглашается, и, когда она уезжает, я спускаюсь к берегу. Прыгаю в воду и отрабатываю мои «самые красивые в мире движения ногами».
Цепляюсь за мостки и заставляю ноги работать. Жаль, что таким образом нельзя отрабатывать движения руками. Но с руками у меня уже лучше. Мари-Лу говорит, что я смогу плавать как вперед, так и назад. Я проделывал это несколько раз, лежа на пенопласте. Двигал одновременно и руками, и ногами.
Но при мысли, что я должен делать это без пенопласта, меня наполняет страх. Я уверен, что сразу же утону, стоит мне только попробовать.
Когда Мари-Лу возвращается, я сижу на мостках и выковыриваю из пальца занозу.
— К тебе приедут гости, — говорит она, держа в руке открытку.
— От кого?
— Сам прочитай.
Ее голос звучит как-то странно, я беру открытку и торопливо пробегаю по ней взглядом. На открытке изображен замок, это от папы, у него странное чувство юмора. Я торопливо читаю короткое послание: