Лестница Ламарка
Шрифт:
Ровесницы выходили замуж, разводились, ссорились с любовниками, порой попадали в скандальную хронику, вызывали насмешки, злопыхательство, зависть, короче, общество относилось к ее ровесницам по-человечески. Они же были моложе и доступней!
У нее были дети, двое, кажется, что весьма уместно, и, что еще уместнее, жили где-то за кольцевой дорогой, не показываясь на ее выступлениях и юбилеях.
Никто не мог представить, как она заводила любовников, разумеется, моложе себя, просто-напросто подходила к избранному и без уловок заявляла:
– Я тебя (или вас, если они были на вы) хочу.
Интимная близость не служила ей основанием перейти на ты. Избранный появлялся с нею на людях, водил, возил, подносил коньяк, развлекал, целовал руку и подавал пальто – никаких подозрений это не вызывало. Невозможно было представить это заслуженное тучное тело, известное в строгом синем шерстяном костюме по фотографиям советского периода, в исступленных объятиях, так
Она писала технически безукоризненные, очень скучные стихи в молодости и весьма рискованные, небезупречные, исключительные по эмоциональному воздействию – в зрелом возрасте. Но этих поздних стихов никто не читал, хотя журналы регулярно печатали ее подборки. Читать смысла не имело, ведь мнение об ее творчестве сложилось давным-давно. Собственные стихи она декламировала грудным, хорошо поставленным голосом с долгими паузами, почти без интонаций. Слушатели отключались на второй строке, воспринимая отдельные слова, голос имел дивную силу убаюкивать сознание, как многие излишне профессиональные голоса. Названия ее книг помнили библиотекари и редакторы, этого было достаточно. Но если просили назвать современную поэтессу, даже самый распоследний техник-смотритель уверенно произносил ее фамилию. Иногда она соглашалась выступить в школе, но не вела творческое объединение и с молодыми авторами не зналась. Первое, с чего начинал всякий молодой автор, ощутив достаточно амбиций, чтобы назваться таковым, – сбрасывал В. с парохода современности и отказывал ей в зачатках поэтических способностей. Повзрослев, многие молодые искали ее протекции, но сбрасывать с парохода продолжали, это стало общим местом. Обратно ее водружали те, кто достаточно созрел для административных либо литературоведческих игр. А поскольку взрослых зрелых людей – вечный дефицит, водружали нечасто. Авторы в возрасте, ругмя ругавшие ее ровесниц, устраивающие литературно-критические локальные и масштабные склоки, не трогали В. – это было бы слишком скучно.
Всякий посмеялся бы и сказал, что это уж чересчур, из области фантастики, если бы услышал, что она предпочитает тридцатилетних любовников. Любовников у нее не могло быть независимо от возраста. Собственным возрастом она совершенно не тяготилась, что несколько неэтично для женщины, но ведь она – поэтесса.
Разве можно представить, что к предпоследнему, тридцатилетнему, как положено, худому гражданину с бородкой клинышком и густыми бровями, она бегала на встречи в коммунальную квартиру на пятый этаж без лифта? Нет, разумеется. Представить чьим бы то ни было любовником это долговязое худосочное существо, внештатно пописывающее в какой-то печатный орган? Да, ни за что. И чтобы она при всех на каком-то сверхофициальном мероприятии подошла к нему, забежавшему за материалом для своего печатного органа, и сказала коронную фразу: "Я вас хочу?" Чтобы он не поверил тому, что услышал, нет, тут как раз все нормально, то есть он бы точно не поверил. Но чтобы не поверил, переспросил с глупейшим видом: "Простите, не расслышал", – и через полчаса удалился с нею, на глазах у не воспринимающей реальность публики, удалился в комнату в коммуналке, принадлежащую его другу, потому что у него дома мама и жена, а у нее муж, и там, в этой комнате, без всякой прелюдии, без избыточных слов слился с нею не только в исступленных, но и довольно изощренных объятиях? Фу, какая глупость. Чтобы она бегала, как девочка, со всеми своими тучными бедрами и грудями и полной статуарностью на пятый этаж без лифта, чтобы врала мужу, что уезжает на конференцию на три дня, а сама сидела-лежала на продавленном диване и пила коньяк из майонезной банки от дореформенной эпохи? Чтобы муж оборвал, в прямом смысле, телефонные трубки и порезал ножницами ее записные книжки? Чтобы худосочное существо с нехарактерной горячностью умоляло ее оставить мужа и выйти за него, существо, замуж? Чтобы она своим глубоким великолепно поставленным голосом говорила непристойности, уместные лишь в румяных устах молоденькой раскованной шлюхи, любящей свою профессию? Чтобы существо поливало слезами ее полные, слегка тронутые артритом алебастровые колени? Да что она, в конце концов, могла ему такое особенное предложить, чтобы так уж. Нет, глупость, никто бы не поверил.
И когда внештатный сотрудник одного печатного органа ушел в запой, чего за ним никогда не водилось, никому бы и в голову не пришло, что виною этому простая фраза:
– Не звоните мне больше. Ближайшее время, лет так шесть, я буду страшно занята.
И уж тем более никто бы не мог представить, что В. сломала ногу, катаясь ночью по пустому стадиону на роликовых коньках – в ее-то возрасте – с последним любовником, тридцатилетним, но удивительно солидным господинчиком, ниже ее на полторы головы и почти таким же тучным, появляющимся на людях в шляпе-котелке фасончика девятнадцатого века.
Муж починил телефоны, нанял сиделку и пил с нею чай, трепетно передавая ложку, чтобы
Когда пришло время снимать гипс, обнаружилось, что она настолько сроднилась с ним, что отделить гипс от ноги не представлялось возможным, да и вообще непонятно было, где кончается гипс и начинается собственно плоть. Доктора удивились, но в больницу В. не забрали, она не захотела в больницу. Решили на следующий день созвать консилиум и уже договорились с машиной, которая заедет за ней завтра рано утром. Но рано утром муж обнаружил – а спальни у них, понятное дело, были раздельные, – что не только нога, а и вся она стала полностью гипсовой. Так что нельзя сказать, чтобы В. совершенно умерла. Она выглядела стройнее, чем была последнее время, и вместо махрового халата обнаружилось то самое шерстяное платье с фотографии советских времен, правда, некрашеный гипс не давал представления о его первоначальном синем цвете. Гипсовый вариант оставили семье, вероятно, он хранится на даче под навесом. А бронзовую, несколько уменьшенную отливку установили не на большой, конечно, но все же площади, неподалеку от дома, где она жила. Там еще сквер посередине, вот в сквере и установили. Рядом фонтанчик с низким бортиком, фонтанчик не работает уже лет семьдесят, но пока не развалился.
В лунные ночи у скульптуры собирается довольно многочисленная разношерстная и разновозрастная компания мужчин. Среди них можно разглядеть и худосочного с бородкой клинышком, и толстого невысокого в шляпе-котелке, и много всяких на любой вкус. В хорошую ясную погоду они усаживаются на бортик высохшего фонтанчика и скулят, но тихо-тихо, чтобы не привлекать внимание редких подгулявших прохожих.
Поэт
Даже лучший друг Стас, и тот – пошляк. Что уж говорить о прочих. Юрий не вдруг обнаружил круговую поруку всеобщей пошлости. Нет, почему же всеобщей, должно быть иное, есть Олимп, в конце концов. До третьего курса института друзья и знакомые не раздражали его, но после лета, проведенного в деревне, все резко поменялось.
В деревне было хорошо и спокойно. Жара, душистая малина, холодное, так что ломило зубы, молоко в кринке. Юрий с утра уходил на реку, долго бродил по отлогому песчаному берегу, подбирая "чертовы пальцы", окаменевшие аммониты. В детстве верилось, что они приносят счастье, и сейчас еще немного верилось тоже. На обратном пути выбрасывал "чертовы пальцы", неловко тащить их в дом, не ребенок. Когда зной придавливал кусты и траву на берегу за полосой песка, и сама река, казалось, переставала бежать, только слабо плескала мелкой волной, разомлевшая и выгоревшая на солнце, Юрий перебирался на поле и долго лежал под каким-нибудь разросшимся кустом лещины. Иногда незаметно засыпал, просыпался с лужицей слюны на кулаке, подсунутом под голову – как в детстве. Или шел в лес, где сосны звенели от жары, но комары скоро прогоняли его прочь. Ему не было скучно. Но приходилось возвращаться, и гнал по желтой дороге небольшое стадо пропыленный пастух, и кричали бабы, выкликая своих буренок, и матерились чумазые дети, беззлобно и бездумно. Взрослые тоже матерились, с обеда ходили под градусом, равно мужчины и женщины. По выходным пили серьезно, всей деревней, и не было хорошо и спокойно до понедельника, а были крики, изредка драки, пьяные измены и пьяные песни.
Юрий переспал с красивой поселянкой, но стоило ей на сеновале после торопливой близости разомкнуть уста – и красоты не стало. Только и радости было – запах нагретого сена, загорелых рук, пахнущих солнцем и солью. Поселянка искала другого случая оказаться с Юрием на сеновале или еще где, хотя боялась сердитого мужа и пронырливой свекрови, но Юрий избегал случайной любовницы до самого отъезда. А разминуться с человеком в маленькой деревне довольно непросто.
– Первый раз попробовала городского… – и уточнила, чего именно городского, уточнила, какой части тела, и засмеялась. Ничего страшного, всего-то формула речи, что, Юрий слов таких не слышал, что ли, или сам не употреблял, пусть изредка? Но зачем так пошло и сразу после любви, пусть условной. Зачем – в этом звонком сарае, насквозь прошитом косыми лучами со взвесью пылинок, с пестрой кошкой, лениво наблюдавшей их игры и тотчас засыпавшей, с яблоневой веткой, колотившей по крыше мелкими невызревшими яблоками, когда ее пригибал порыв ветра.