Лестница Ламарка
Шрифт:
Стихи приходили, мать переключилась на Аську, в доме воцарился порядок. Юрий не был счастлив, но спокоен, а с самим собой не скучно, как всегда. Принимать свою жизнь – нелегкое искусство, но, возможно, самое достойное.
В конце мая, когда, как положено внезапная, жара придавила город, он брел по Невскому проспекту нога за ногу. Мать выпросила-таки Аську на недельку и увезла ее в деревню. Молодые остались одни, до свадьбы рукой подать – два месяца. Они уже подали заявление. Юрий вспоминал деревню, медленную реку с желтой водой, зной, не такой как в городе, а сухой и звонкий, пар от реки по вечерам, кряканье уток, мычание утомленного стада – весь этот чудесный набор звуков, обладающий запахом и цветом. Первая, за нею другая строка побежали, дрогнули язычки волшебных колокольчиков, отступили Невский, толпы измученных туристов, визг тормозов, запахи печеного теста. Дома ждала женщина, но об этом можно было не думать. Юрий рассеянно свернул, даже не сообразил куда, занятый легким бегом дымящихся строчек, свернул и оказался у дверей Олимпа.
Он так долго искал вход сюда, он обшарил весь город до последнего уголка, но тщетно. Он уже смирился с тем, что вход невидим для него, что, может, и двери-то никакой нет, но сейчас легко потянул за ручку и переступил порог.
Внутри оказалось довольно людно. Людно – неправильное слово. За столиками сидели не другие люди, а именно боги. У некоторых было по шести пальцев на руках, иные вовсе с птичьими головами и крыльями. Но все они были такие же, как он, они различали звон волшебных колокольчиков и видели бег легких строчек. Юрий, пьянея от восторга, подсел к столику с двумя богами. Один – седой и гладко причесанный, с коготками на сухоньких лапках, другой – огромный, взъерошенный, с черно-сизой гривой. Боги спорили,
– Вам что, юноша?
Юрий сунул руку за пазуху и, разрезая жестом сгустившийся от речей воздух Олимпа, протянул тетрадь со стихами. Сейчас они прочтут, и все изменится для него, он останется здесь, с ними, навсегда, и не нужно никакой женщины, ожидающей дома, и дома не надо. А Стасу он давно простил тот дурацкий разговор, нельзя же с ним об Этом. Нельзя с людьми, даже с другими людьми, об Этом можно только со своими, с такими же, с богами. И ничего не жаль, ничего больше нет, ничего не надо.
Боги на то и боги: объяснять им не пришлось. Огромный черно-сизый взял тетрадь, обычную ученическую тетрадь в линейку зеленого цвета, почтительно взял, раскрыл, отвел руку – у бога, как у всех живущих высоко, обнаружилась дальнозоркость, прочитал одно стихотворение, другое. Третье прочел вслух, чтобы тот, гладкий седой, услышал. Боги переглянулись, помолчали. Юрию казалось, что они молчат вечность, он успел вообразить свое новое обличье, как станет выглядеть здесь уже богом, пошевелил пальцами, проверил, не начались ли изменения? И тут седой резко закашлял, схватил стакан, отпил, но кашлять не прекратил. Да он смеялся! Этот смех его звучал как перханье, но черно-сизый смеялся как пустая бочка, когда в нее ударяют киянкой, оглушительно и беспощадно, и Юрий еще некоторое время слышал этот сдвоенный смех, уже после того как умер.
Шестое чувство
Первое. Обоняние
В городе наступление весны заметней всего на пустыре и в песочнице на детской площадке. На пустыре тощие кусты козлятника выпускают нежные белые шарики, позже они распушатся, распухнут нарядным желтым цветом, а пока желтеют по проталинам лишь редкие лепешечки мать-и-мачехи на толстых коричневых стеблях, пахнущие прелью и немножко солнцем. Синицы повторяют и повторяют нехитрую песенку, подзабытую за зиму; горчит, если надкусить его, прутик козлятника с отслаивающейся корой на зеленой подкладке, обнажающей белую, очень гладкую и чуть влажную плоть дерева. В песочнице пахнет мокрым от стаявшего снега песком и слегка – бензином. Куличики лепятся с особенным удовольствием, ловко. Холодный сероватый песок осыпается нехотя, не бежит быстрой струйкой под пальцами, не забивает рот пылью, когда кусаешь болтающуюся на резинке варежку, а отчетливыми крупинками катается на языке, пока не услышишь сердитое мамино: "Ну-ка, плюнь немедленно! Да что это за наказанье!" Весна.
Сидящая рядом на корточках противная и толстая, от нее еще пахнет бутербродом с розовой колбасой, тянет к себе твою любимую формочку с грибочком. "Это мое", – но она не слушает, тянет. Когда бьешь ее лопаткой по пухлому запястью, вылезшему из рукава синей курточки, она визжит, падает на спину и сучит ногами. Мама бежит к песочнице, озирается – с кем мы сегодня воюем, но никто не торопится на помощь этой противной, визжащей.
– Машенька, как тебе не стыдно! Зачем ты ударила мальчика? Так хорошо играли.
– Это девочка, – уточняешь ты. Ты любишь, чтобы все было правильно. Как же мама не видит, что это девочка? Не видит, что у тебя отбирают любимую формочку. – Она взяла мое, – пытаешься припрятать яркую формочку в ведерко, но та противная садится, не прекращая визжать и пахнуть колбасой, вырывает твое у тебя из рук.
– Машенька, нехорошо, дай девочке поиграть. Она поиграет и отдаст. Как тебя зовут, детка? – Мама наклоняется к противной, и та плюется в ответ. Плевок летит недолго, падает рядом, пузырьки быстро лопаются и впитываются песком, остается лишь белесое пятнышко. Мама отшатывается, собираясь, как ты надеешься, отругать, а может, и отшлепать противную, но налетает вынырнувшая из подворотни вторая мама и принимается кричать на весь двор. Она очень сердится, машет руками и сильно пахнет острым и резким: "Вашу внучку вообще нельзя к нормальным детям подпускать". Подхватывает противную на руки, вместе с твоей любимой формочкой и уходит, сердито и неровно стуча каблуками там, где дворник уже расчистил снег. Мама тоненьким голоском просит: "Машенька, пойдем домой" – и почему-то плачет, отворачиваясь, чтобы ты не видела. Ты видишь и чувствуешь, как щиплет глаза, во рту скапливаются соленые слюнки. Маму очень-очень жалко, ты обещаешь, что больше так не будешь, хотя ни в чем не виновата. Принимаешься плакать сама и плачешь, пока не замечаешь полосатого красивого кота. Он греется на солнце, откинув в сторону хвост, и щурит глаза тебе навстречу. От него пахнет мехом и совсем не пахнет помойкой.
– Он хочет колбаски, – объясняешь ты маме, и она быстро соглашается.
– Да-да, сейчас мы купим и угостим его. Дадим ему колбаски. Обязательно.
Второе. Слух
Когда зацветает черемуха, заниматься нет никакой возможности. Во-первых, за окнами дрожит белый цвет, во-вторых, пахнет одуряюще, чуть-чуть горько, и нежно, и пряно, и еще как-то все вместе, в-третьих, холодно. Руки замерзнут, пока добредешь из школы, обрывая по дороге белые кисти-сережки.
Утром лужи подернулись льдом, он хрустел под ногой, трещинки множились, поверхность из прозрачной делалась молочно-белой, матовой. Все вокруг было гладкое: перила школьной лестницы, лепестки новорожденных цветков, замерзшие щеки. Гладкое или колючее, как треснувшие льдинки, воздух, новый платок, выбивающийся из-под воротника куртки. Даже жевательная резинка жевалась плохо, так холодно на улице. А дома тепло, сумрачно, пахнет скучно: пустым бульоном, булкой, корвалолом. Мама болеет.
– Ой, Машка-а, – тянет в трубку Катька, – Машка, у меня такое несчастье. Мутер не отдает розовый шарфик, а ведь когда покупала, обещала, что на двоих. В чем завтра поеду? Мне же до зарезу, ты знаешь. Еще и прикалывается, нашла время. Хорошо тебе, у тебя мутер пожилая, а моя – ты слушаешь? – сегодня прямо с утра завела нудянку, что ей тоже до зарезу. Прикинь, и это после того, как я помыла ей посуду. Нет, ну ты скажи, есть правда на земле? Я ей говорю, что мне сегодня без шарфа как той козе без баяна, а она… – далее следует подробный, эмоционально подкрашенный пересказ диалога, детальное описание вожделенного шарфика с гипертрофированной эстетической составляющей в ущерб текстильно-практической, развернутый реестр недоделок Катькиной мутер в частности и родоков как таковых, триллерообразное изложение несчастий, обрушившихся на подругу после завтрака, во время обеда, между обедом и ужином, с полным списком съеденных блюд.
Машка согласно кивает вместе с трубкой, подбадривая подругу значительным "да уж", и терпеливо ждет паузы, чтобы вклиниться и пожаловаться, в свою очередь, на то, что не сможет поехать со всем классом в Пушкинские Горы. Очень не вовремя заболела мама. И заболела, похоже, тяжело.
– Ой, ну что ты там не видела, подумаешь, развлечение тоже. И в автобусе воняет. Я сама не хочу ехать, сколько можно с классом три притопа, два прихлопа, но мутер отправляет. Не грузи меня. У меня знаешь, какие неприятности. У меня на них депрессия начинается. И сплю все время. Вчера проснулась, еле до кухни добрела молочка попить, чтоб хоть силы были спать дальше, а мутер вставилась и говорит…
Сама Катька могла "грузить" подругу часами, это входило в ее представление о дружбе. Машка обижалась, но терпела. Каждый ведь имеет право на свое представление. В конце концов, что ей стоит предоставить слух в Катькино распоряжение, подруга всерьез переживает. А то, что причина представляется Машке незначительной, так от этого Катьке не легче.
– Ой, Машка! Я знаешь, что придумала! Точно! Ты же не едешь в Пушгоры, сама сказала? Тогда я возьму твой платок, ну тот, с разводами. Тебе здесь ни к чему. А нам велели платки захватить для храма, ты сама слышала. И у меня нету ни одного правильного. А мутер розовый шарфик не дает, слышишь. Прямо с утра заявила…
Машка молчит в трубку, ей кажется, что от гладкой пластмассы пахнет кипяченым молоком.Третье. Осязание
Так жарко, что в асфальте вязнут не то что тонкие каблучки, а весь тяжелый полдень. Белесый тополиный пух лезет в ноздри, в глаза. Улицы, лотки и люди – все выжжено-пыльное, все пахнет жаром и креозотом. У воздуха вкус асфальта. В жару в городе особенно шумно, люди разговаривают громче,
– Ты никогда ничего не добьешься, – Катерина злится, и глаза ее красиво сужаются. – Вот сейчас, когда эта жопа в очереди тебя оттолкнула, почему ты промолчала? Тебе что, сказать нечего?
– Чего ты, Кать, нервничаешь. Мы же купили. Всем хватило, а очередь быстро идет. Зачем на свою голову связываться. Ну подумай, что я ей скажу, твоей жопе, чего она сама о себе не знает?
– Да ничего! На три буквы пошлешь и всех делов! А не хочешь связываться – отойди подальше и по тому же адресу посылай на безопасном расстоянии. Хоть удовольствие получишь!
Маша догадывается, что на самом деле Катерина злится из-за Олега. Появился Олег, и Катерина уже не главная – вторая. Того гляди, дружбе конец. Маша уделяет ей остатки, те крохи времени и внимания, не востребованные Олегом, что и двоюродной тетке малы, а тут – Катерина. Почему-то галерея Катькиных кавалеров не вредила дружбе, напротив, насыщала их разговоры новыми сюжетами и образами, то есть Катькины разговоры и Машино молчание. А стоило появиться у Маши одному-единственному Олегу, и все готово пойти прахом.
– И от него ты тоже ничего не добьешься. Будешь молчать в тряпочку и соглашаться с каждым его вздохом и пуком. А мужики такого не прощают, послушай меня, у меня опыт, в отличие от некоторых. Вот поглядишь, он еще изгадит нам поездку.
Но Маша, мягко улыбаясь, гладила подругу по плечу и рвалась туда, где ждал он. Некогда, некогда. Поговорят позже, у них с Катькой впереди целых три недели, целое море и белая пляжная галька. А Олег приехал всего неделю как. Расскажет, какая погода там, на море. Это же важно знать, какая там погода.
– Ты полная дура, Машка! Погоду можно узнать по телевизору. Тем более за две недели она успеет измениться, – но эту реплику повзрослевшая Катерина вслух не произносит. И даже, приложив нечеловеческие усилия, молчит о том, что если Олег после возвращения из отпуска выкроил время для Машки лишь спустя неделю, это означает только одно. То самое. И на юг он ездил ни с какой не с мамой, к бабке не ходи. И лишь такая дурища, как Машка, может развешивать ушки в ожидании китайской лапши да приговаривать: еще, еще. Настроение у Катерины меняется, растроганность от собственной сдержанности захлестывает ее, кто еще эту дуру поучит уму-разуму. Она крепко обнимает Машу за шею, прижимается пылающей щекой, теребит дешевенький платочек подруги и прочувствованно заявляет:
– Машка, я, знаешь, что про Олега думаю? Ты считаешь, что он с мамой на юге был?
Но подруга выскальзывает из-под руки, морщась, и наконец бежит:
– Кать, пожалуйста, потом, потом…
И наступает для Маши вечер, сотканный из одного осязания гладкой влажной кожи и спутанных волос, а после – горького привкуса сигареты, выкуренной на двоих, и терпкого крепкого чая, и свежего запаха солнца и загара, и звука колокольчиков из динамиков над креслом, и дрожащего желтого косого луча, пятнающего лоб, пальцы, колени.
А когда она полусонно мурлычет глупости, что повторяют все и всегда, прежде чем разомкнуть объятия и вернуться к той жизни, в которой осязание занимает важную, но не главенствующую роль, Олег говорит:
– Ты на юг с Катькой не едешь.
– Как же? – удивляется Маша. – У нас билеты куплены. Туда и обратно.
– Я не хочу, чтобы ты ехала. Или ты сюда ко мне никогда больше не придешь.
Потом, потом. Потом она плачет и рыдает. Упрашивает. Вроде бы даже ругается, но вскоре опять упрашивает, умоляет. Очень важно поехать на юг с Катькой, очень хочется. Ведь нечестно же, он же ездил.
– Ну ты сравнила, – сердится, – я же с мамой, я маму вывозил. А не с приятелем по бабам тереться.
– А я с Катькой, я тоже не это, не тереться.
Олег кричит на нее, загоняет в угол своей немыслимой логикой, где деревья растут кронами вниз, и довольно быстро доводит до состояния полного отупения. Маше все равно, что будет, лишь бы он замолчал. Но тут ее осеняет, прямо внутри прострации. Ей отчетливо представляется, как можно уговорить Олега. Маша встает.
– Ты куда? – но она не одевается, и Олег спокойно закуривает еще одну сигарету. Маша идет в ванную, закрывает за собой дверь, не на задвижку, а так, достает бритвенное лезвие, рассекает запястье, но не поперек, чтоб не подумали, что она вены режет, а вдоль, глубоко рассекает. Совсем не страшно. Быстро все происходит. И не больно. А потом кожа раздвигается и появляется кровь, но потом, не сразу. И уже тогда больно. И страшно. А крови делается много, она капает на пол, пачкает раковину, стекает струйкой.
Олег хлопочет вокруг, но сам не знает, что делать. Они сообща перевязывают Машину руку, засыпав рану сухими крупинками стрептоцида, он поит Машу крепким чаем и следом вином. Успокаивает. Кровь останавливается. А вопрос с югом больше не поднимается. Маша на юг не едет.Четвертое. Зрение
На старой веранде тепло, пахнет антоновкой, сухим деревом, поздними печальными флоксами. На солнце блестит паутинка, приставшая к яблоневой ветви, корявой и старой, блестит, струится под ветром, не может улететь – приклеилась. Небо, опустевшее без стрижей, кажется темнее, но мельче. Из комнат тянет остывшим печным духом, днем там холодней, чем на веранде, маленькие окна не вмещают света. Но здесь, за дощатым столом с забытым надкушенным глянцевым яблоком и парой стройных ос, сосущих ржавый разлом, здесь тепло и лето все продолжается. Так же стрекочут кузнечики, шуршат листья по ромбикам цветных стекол, так же кислит разросшийся щавель, заваренная в чашке мята холодит язык, а вишневая запекшаяся "смола", выступившая на коре еще весной, прилипает к зубам сладкой горечью, когда кладешь ее за щеку.
Мария Николаевна взяла отпуск в середине сентября, когда все возвращаются из отпусков. Она устала, хотя казалось, что ее сил хватит надолго, стоит только поспать как следует, принять душ, выпить кофе – и готова к дальнейшим свершениям. "Не видеть" выходило сложнее, чем она предполагала по молодости. Подчас это не составляло труда, не требовало всех ее сорокалетних женских сил. Допустим, грязные тарелки, оставленные сыном на столе после завтрака, или футболку, забытую мужем в кресле перед телевизором, вполне можно было не видеть и так, не видя и не портя себе настроения, помыть, выстирать, убрать на место и продолжать не видеть дальше и больше. Дальше и больше следовали не купленные на рынке восемь килограммов картошки, не заклеенное на зиму окно, проблемы с водопроводчиками и протекающими кранами в ванной и на кухне, сломанный дверной замок, потолок с подтеками и далее по списку, в соответствии с законами жанра семейной жизни.
– Маша, – интересовалась подруга, – почему бы тебе не отдохнуть годик без работы? Ведь Павел прилично зарабатывает.
– Не могу, – она легонько вздыхала. – Это будет его ранить, – и, думая о своем, спрашивала в свою очередь: – А что для тебя самое тяжелое в семейной жизни?
Подруга слегка удивлялась, но отвечала без запинки:
– Жрачку готовить. А что?
Марии Николаевне тяжелее всего было не видеть. Не видеть, как муж или сын съедают последний мандарин, оставшийся в вазочке. Как брезгливо ставят в мойку ее чашку, когда она мается простудой на диване в маленькой комнате. Как топчут кроссовками по мытому полу.
– Что у тебя в школе? – переводила разговор Мария Николаевна, и теперь уж вздыхала подруга.
– Тяжко. У детей осеннее обострение: стенды режут, мобильники друг у друга ломают, мимо унитаза писают. А ты на самом деле собралась на дачу? Сдурела? Что это за отпуск. Хотя бы в пансионат какой поехала.
Мария Николаевна как раз и собиралась в пансионат, но муж так долго ныл, мол, денег у них сейчас совсем нет, потому как у него обломилось что-то (видимо, щедрость), что она передумала. Он даже стал стрелять у нее мелочь на сигареты, как в давние первые годы их совместной жизни. Ее же заработков едва хватало на хозяйство, какой там пансионат. В первый день отпуска Мария Николаевна затеяла генеральную уборку, иначе руки так и не дойдут. И вот тогда, сражаясь с пылью в труднодоступных местах, между DVD-плеером и старым, редко используемым видеомагнитофоном она и обнаружила мужнину заначку в десять тысяч долларов. Не заметить заначку было выше женских сил Марии Николаевны, но она скрепилась после двух рюмок коньяка. Муж догадался обо всем сразу же. Не иначе, у него на плеере контрольный волосок был прилеплен. А она молчала, как ни в чем не бывало. Муж тоже молчал. Целый вечер. И к ночи закатил ей скандал в двенадцать баллов из-за полинявшей рубашки. На самом-то деле рубашка полиняла еще в прошлую стирку, но стыд допек мужа и требовал изменения действительности, чтобы она была виновата, а он обижен. Сыночек, воротившийся поздно, застал отголоски скандала, лаконично суммировал: "Весело у вас" – и отправился в свою комнату щелкать оптической мышью. Утром Мария Николаевна встала рано, хотя на работу было не надо. Встала, чтобы приготовить мужу завтрак. Он, прощаясь, привычно чмокнул воздух рядом с ее щекой и попросил десятку на сигареты. Она помахала ему рукой из окна, соблюдая семейный ритуал, собрала спортивную сумку и уехала на дачу, известив своих мужчин запиской, что желает отдохнуть в полном одиночестве. Через несколько дней не выдержала и вернулась. Мало ли что они могли натворить без нее.