Лестница Ламарка
Шрифт:
Пятое. Вкус
Земля черная. Земля твердая. Черная и блестящая от наледи; твердая, промороженная. Свистит поземка, землю разрисовывает белыми узорами. Скользко, зябко. День темный "нерассветай", а уж тягучий, как горечь во рту. От тлеющих мусорных баков тянет гарью. Пока дойдешь до помойки, чтобы ведро высыпать, весь ею пропитаешься. Пошел бы сильный снег, живо потушил бы "мусорку", но нет, метет в лицо мелкой крупкой, шипит.
Ключ не поворачивался в замке, и сердце радостно, хотя и довольно болезненно стукнуло два раза подряд, громко, как в дверь. Приехали, слава богу. Хоть внука повидает. У сына третья жена, а внук у нее всего первый. С теми невестками не довелось внукам порадоваться. Вернулся Сереженька. Как она волновалась: шутка ли, такого маленького ребенка тащить в опасное место. Все говорят, что в Египте с туристами может случиться что угодно, считай, настоящая война, а они ребенка поволокли. Но кто же будет ее слушать. Ладно, приехали, и хорошо.
– Баба Маша, баба Маша! – Сереженька повис на шее, тяжеленький, загорелый, волосы выбелило египетским солнцем. Конечно, там же тепло, это у нас зима. – А мы у тебя шоколадку украли. Из сумки с глазными каплями. Украли, представляешь! – внук хохотал и дергал ее за полу синего суконного пальто. Так весело нарушать запреты, все знают, что воровать нельзя, очень плохо это – воровать, но они с папой полезли в сумку, где бабушка держит свои глазные капли, носовые платки и разные важные вещи, и вытащили плитку припрятанного горького шоколада, значит, все-таки немножечко можно воровать,
– Ба, ты что, расстроилась? Ты из-за шоколадки расстроилась? Но мы же пошутили. Мы не нарочно. Ба, ну мы же приехали. Давай быстрее пироги печь. С капустой и с яблоками и с этим, как ты говоришь, с "таком". Мы будем печь пироги?
Невестка вышла, постройневшая, в новом платье.
– Мария Николаевна, мы привезли вам подарок, египетскую розу. Сухая, она выглядит как веточка, а положишь в воду – расправится и зацветет зелененьким. Кот, ну иди же с мамой поздоровайся, что ты сразу за свой компьютер, в самом деле! Мария Николаевна, у вас что-то случилось? Вы плохо себя чувствуете?
– Ма, привет! Ты чего? Плачешь? От радости, что ли?
– Да она из-за шоколадки, правда, ба?
– Мать, в самом деле? Ну брось, Нина пойдет в магазин и купит тебе плитку, хоть десяток купит, ну смешно даже. Мы приехали, а ты… Или это подарок был? Чей? Тети Катин? Нет? Ну пойдем чай пить и фотографии смотреть. А Серега у нас на верблюде катался, мы его так и сфотографировали. Нина, ты в магазин собираешься? Мама наверняка пироги затеет, эх, давно настоящих пирогов не ел, с сердцем или с зеленым луком, аж слюнки текут. Будут пироги-то? Я вкус успел забыть.
– Кот, поди-ка сюда на минуточку. Иди-ка, чего спрошу. Ты с ума сошел, какой магазин! Я на ногах еле стою. После жары в зиму попасть. Ты что, не видел, как на улице метет? Такой перепад температуры, у меня давление подскочило. Только о своих пирогах и думаешь. Если не терпится, сам иди, да у матери наверняка все есть, она же готовилась к нашему приезду. Ну и что, что на два дня раньше, у нее найдется что-нибудь. А мне бы сил хватило до дому добраться. Еще хорошо, что в одной парадной живем. Приспичило тебе сразу к матери идти! Ты как хочешь, а я чаю попью и пойду. Мать сама неважно выглядит, давай лучше завтра пироги, и ей спокойнее, успеет подготовиться. Живо, чаю с шоколадкой, и домой. Да на свой живот погляди, зеркальная болезнь, какие тебе пироги.
Невестка с сыном ушли, Сереженька упрыгал через ступеньку к себе, на шестой этаж. Она лежала без сна, не понимая, что на нее нашло. Неужели пожалела для внука шоколадки, или так обидно стало, что залезли в ее сумку, оставленную на диване и беззащитно распахнутую. Они старались, привезли ей эту чертову скукоженную египетскую розу, пришли сразу после самолета, сюрприз хотели устроить, а она… Ничего, напечет завтра пирогов, всех накормит. Сходит с утра в магазин, докупит, чего нет в доме. Шоколадку, правда, не купит, пенсии не хватит, если шоколадки-то покупать. Сын помогает, спасибо ему, так то почти все на лекарства идет, а если еще и операция впереди… Совсем плохо у нее с глазами, если затянуть, ослепнет. К старости все плохо, и запахи хуже различает, и пальцы вон как скрючились, руки немеют, и слышит тоже… Но тут она ясно услышала, как сын с невесткой шепчутся у себя в спальне, четырьмя этажами выше.
– Какие все-таки старухи лакомки, нет, ты заметил? Она расстроилась из-за шоколадки до слез. Наверное, к старости вкус подавляет все остальные чувства. А ты уже сейчас готов за пироги душу отдать.
– Да, нехорошо получилось. Куплю ей завтра такую же. Она ведь себе ни в жизнь не купит, пожадничает.
– И хорошо, что пожадничает, не вздумай покупать. В ее возрасте шоколад вреден. Атеросклеротические бляшки образуются. Пускай лучше мармелад ест. Кот, я забыла тебя спросить, а помнишь, у матери есть такая полосатая салатница, керамическая, черно-белая, помнишь, в серванте на кухне. Она, по-моему, ею ни разу не пользовалась. Кот, ты меня слушаешь?
– М-м-м?
– Так вот, я и говорю, зачем ей эта салатница, а у нас…
Старуха повернулась спиной к стене и наконец уснула.Шестое
Мягко и зыбко под ногами, зелено. Над головой тоже зыбко, тоже зелено, но зелень прозрачная. Запах от травы – ведь зеленое – это трава, что же еще? – едва слышен, сладкий такой запах, с детства знакомый, похожий на запах ванили, но с большей горчинкой, если только это не запах здешнего воздуха, звенящего, как всегда звенит воздух над лугом в ясный день. Пейзаж непривычен, но узнаваем, похожее встречалось, да забылось, стерлось.
Она сидит на гладком – камень? Почему же мягко? – сером, привыкает. Голова не кружится, но ей, голове, непривычно. Потереть лоб страшно, вдруг руки провалятся в пустоту, не ощутят ожидаемого прикосновения к истончившейся коже. Или ее кожа снова стала упругой и плотной? Она поднимает руку, разглядывает слабое мерцание над кожей. Красиво. Встает, делает шаг, другой, мерцание усиливается до сияния, окутывает ее облачком. Еще немного – и, ей кажется, она могла бы подняться в воздух и полететь. За поляной должно быть что-то еще, это скорее всего лишь прихожая, а сам мир – дальше. Она полетела бы, если бы ее сияние стало сильнее, а пока может лишь перепархивать. Все лучше, чем идти, проваливаясь ступнями в зыбкий покров. И тот, ненадежный, вскоре обрывается. Она замирает у пропасти. Там, дальше, различимы луга, города с невысокими домиками, леса, мельницы на быстрых реках. Но сияния не хватит на то, чтобы поддержать ее и перенести через пропасть, это совершенно ясно. Раньше, по ту сторону жизни, она часто сомневалась, но здесь все так прозрачно и просто. Жаль, пропасть не преодолеть.
Она обернулась проверить, далеко ли ушла от серого камня. Позади дышало зеленоватое море, через море к ней перепархивала, как недавно она сама, тонкая светящаяся фигура, и даже какие-то намеки на крылья виднелись у фигуры за плечами. Она обрадовалась: вдвоем быстрей придумают, как одолеть пропасть и попасть на эту сторону насовсем, бесповоротно. Протянула руки, приветствуя незнакомку или незнакомца. Вновь прибывший заглянул в пропасть, полюбовался миром на другом краю, оценил ситуацию и обратил к ней светлое лицо, в свою очередь протягивая руки. Но жест означал не приветствие, а отчетливую просьбу.
– Отдай свою долю сияния, тогда мне хватит сил на перелет. Или нам придется остаться здесь навсегда.
Она привычно согласилась, не зная еще, как передать собственное свечение, и привычно расстроилась. Как-нибудь получится, надо лишь пожелать, и свечение перейдет само. А ей останется в удел край по эту сторону, между той и этой жизнью, останется сожаление и легкий стыд по поводу сожаления.
Они встали друг против друга, она пожелала, чувствуя, как холодок пробежал по коже сверху донизу. Раз, два, три, четыре, пять.
Упругие сильные крылья развернулись и в один взмах преодолели пропасть.Полная безупречность
Не то чтобы Кире не везло, она всего лишь оказывалась права. Постоянно, в разных ситуациях, в спорах с разными людьми. А кому же это понравится? Тем более что Кира, будучи правой, всегда на своем настаивала и спуску никому не давала. Вот и получилось, что к двадцати восьми годам у Киры из друзей и подруг осталась одна Вера. Та, наоборот, вечно всем уступала и со всеми соглашалась, так что трудно оказывалось понять – бывает ли Вера права хоть изредка и вообще – имеет ли собственное мнение по какому-нибудь вопросу. Кира за то подругу про себя презирала, а вслух побуждала поведение изменить, научиться относиться к себе с уважением. Но Вера – случай безнадежный, а выбирать Кире не из чего, то есть не из кого. Была, правда, дочка Яна, четырех лет. Но пошла в отца, такая же фантазерка и никогда не знала, чего сама хочет.
После рождения дочери Кира и начала полнеть. С полнотой
Сергей любил поджарить яичницу или сварить сосиски и устроиться перед телевизором. Кира не могла понять, почему, если доходы позволяют, не сходить в кафе и не поесть чего-нибудь вкусного, готовить-то она не любила. Нет, гражданский муж предпочитал торчать дома. Если его не осеняла дурацкая идея отправиться в поход с палатками, хотя можно заказать гостиницу и отдохнуть со всеми удобствами не в занюханной деревне, а в приличном месте. Расстались они, когда Яне не исполнилось и года. Сергей еще в марте начал закидывать удочки: "А не поехать ли нам на лето к маме в деревню?" Кира уже научилась не слушать мужа и не протестовала. Знала: когда дойдет до дела, настоит на своем, объяснит, что следует сделать и куда отправиться. В мае состоялся разговор, дикий и нелогичный, как водится у Сергея. На очередное предложение навестить гражданскую свекровь Кира ответила по полной программе.
Все утро того выходного дня Сергей путался под ногами, небритый, в засаленных джинсах, обрезанных по колено. Так он понимал семейные отношения и домашний уют: щетина на подбородке, сосиски из микроволновки и валянье с дочерью на ковре или диване. И еще секс в самое неподходящее время в дурацких ситуациях, например в ванной. Кира не выносила, когда они, мужчины, сперва занимаются сексом, а уж после бреются. Следует проявлять к партнеру элементарное уважение. Безвольная подруга Вера прощала мужчинам все, даже неряшливость, вот они и помыкали ею, как хотели. Но она хотя бы слушала Киру и соглашалась, да только характера у размазни не хватало последовать советам. А Сергей вдруг взбунтовался. После будничного вопроса: "Тебе не кажется, что здорово было бы отправиться к маме, ходить в лес с ребенком, поить Яночку по утрам парным молоком и спать на чердаке, на набитом сеном матрасе?" – Кира решила расставить точки над ё. Объяснила, что на сено у ребенка может развиться аллергия, парное молоко вообще не полезно, в лесу в июне полно клещей. И вообще в Псковской области климат не подарок, а в деревню, где на сотни километров один фельдшер, ехать с маленьким ребенком – чистое безумие. Разумнее остаться в городе и заняться делом. За время отпуска Сергей мог бы написать серию статей – Кира перечислила каких – и походить по редакциям, где нормально платят, представиться самому, показать материал. Карьерой надо заниматься, под лежачий камень вода не течет. А хорошую работу лучше искать летом. Сама Кира так и собиралась поступить, что в будущем себя окупило, в то лето она устроилась не в самый престижный журнал, но это послужило платформой для дальнейшего продвижения. Отдохнуть они успеют позже, когда устроятся в жизни как следует. И Яна подрастет, можно будет поехать хотя бы в Болгарию, чтобы условия нормальные и море чистое. И никаких пастухов-алкоголиков, проросшей картошки и тополиного пуха в обозримом пространстве. На пастухов Сергей отреагировал неадекватно, принялся кричать, как-то визгливо, по-бабьи, даже непонятно, что его так зацепило.
– Знаешь, дорогой, – спокойно ответила на эти вопли Кира, – научись-ка мысли внятно излагать. И чтобы логика, а не эмоции превалировали. Да побрейся для начала и штаны переодень. Идея со статьями, как я поняла, тебя не вдохновляет, ну хоть полы помой, если энергию некуда деть.
На это вот совершенно невинное замечание, каких было не счесть сколько в их совместной жизни, Сергей вызверился, разбил чашку и ушел. Вечером Кира не пустила его домой. Умеешь истерики закатывать, умей и расплачиваться за них. Сергей появился через несколько дней – мириться. Кира согласилась принять сожителя. Но вечером обнаружила, что футболка, которую он по дурости ли, по наглости запихнул в стиральную машину, испачкана губной помадой пошлого фиолетового цвета.
– Надеюсь, ты не забыл воспользоваться презервативом, – отметила она. – Хотя для меня это уже не имеет значения. Спать с тобой я больше не собираюсь.
Гражданская свекровь приезжала из своей деревни с домашним творогом и прошлогодними солеными огурцами "мирить молодых", но не преуспела. Кира оговорила, что с дочерью Сергей может встречаться сколько угодно. Ну, скажем, раз в неделю, и на этом все. На алименты подавать не стала. Пока. Сам должен приносить.
Странный характер ее полноты проявился после той самой сцены с пастухами-алкоголиками и уходом Сергея из дома. Вечером Кира легла спать, что говорить, расстроенная. Кому приятно, когда муж уходит из дому в тот момент, когда жена высказывает свою точку зрения на ситуацию, тем более разумную и верную точку зрения. Пусть он вернулся ночевать, этого достаточно для капитуляции, но не для раскаяния. Кира была абсолютно права, не пустив его, но тяжесть на сердце присутствовала. Что и говорить, воспитывать близких – дело неблагодарное и тяжкое. Уснула она, несмотря ни на что, довольно быстро, спала крепко. А когда встала и принялась одеваться, обнаружила, что юбка, домашняя привычная юбка, черная в белую тонкую полоску, в которой она проходила всю неделю и которую собиралась стирать послезавтра, не застегивается на талии. За ночь Кира прибавила в объеме больше сантиметра. Ерунда, решила она. За лето все уйдет, тем более без Сергея волей-неволей придется больше хлопотать по хозяйству, к беготне по интервью прибавятся походы по магазинам. Мама, конечно, помогает, но лучше держаться от нее подальше…
Мама, против ожидания, не предлагала съехаться, не лопотала, как подруга Вера: "Ой, ну на время, пока Яна дорастет хотя бы до детского садика". И Кира была маме благодарна. Мама вообще старалась поскорее уйти, едва дочь возвращалась из редакции, хватала плащ и шмыгала за дверь. Пару раз предложила забирать внучку на неделе, чтобы освободить Киру, а привозить, допустим, в пятницу вечером. Но тут уж Кира подробно объяснила, почему не следует так поступать. Да, она не собиралась рожать так рано, и работе ребенок, безусловно, мешает. Но Сергей уговорил. Раз дала себя уговорить, ну и хорошо – все-таки дочку она любит, – должна сама расхлебывать. У бабушек дети вырастают инфантильными и избалованными. Энергии у Киры на двоих, справится, ничего. Мама и так слишком потакает девочке, еще полгода, и Яна отправится в ясли. Кира долго говорила, а мать рассеянно переминалась в прихожей и крутила пуговицы на плаще. Яна заплакала, но Кира не позволила утешать ее – сама перестанет, что за капризы. Мать ушла, дочка наладилась реветь всерьез. Кира наклонилась над кроваткой, и пуговицы брызнули, как из рогатки. Яна удивилась, замолчала. Кира выпрямилась, машинально свела края блузки: борта не сходились ровно на сантиметр.
Через месяц Киру стало не узнать. Она не влезала ни в одно из своих старых платьев. Не всякий раз, отстаивая свои убеждения или правоту, она прибавляла по сантиметру, закономерности не прослеживалось. Так, можно было часами учить жизни старших коллег, несмотря на опыт, не умеющих избежать навязшего штампа или неуклюжего оборота, и ничего не происходило. Можно ругаться с начальником: Кира принципиальна и бесстрашна, ей ничего не стоило пойти и высказать все, что думает о неудачном материале коллеги, ходившего у шефа в любимчиках, или непродуманном назначении ведущего рубрики. Ничего не случалось. Коллеги пересмеивались за спиной и сплачивались на почве нелюбви к ней, шеф смотрел оловянными глазами, отвечая: "Да-да, Кира Львовна, я учту твои замечания". Хотя ее отчество – Степановна, а Кирой Львовной звали стоматолога, лечившего зубы всей редакции. После таких скандальчиков юбка не врезалась в живот, пуговицы пиджака не двигались с места. А стоило мимоходом высмеять зеленого стажера за словесную избыточность, как швы на одежде принимались угрожающе трещать.